На его подушке обложкой вверх лежала открытая книга. Сочинения Эдгара По с обширным комментарием. Том был утыкан исписанными закладками. Немецкие его каракули я не мог разобрать, но видел, чтопередо мной. Собрание карандашных рисунков: квадратики киноэкранов с изящными, маленькими набросками — сценарий в работе. Мысленное кино. Лучшее, что старик мог себе позволить в своем одиночном заточении, имея карандаш и бумагу. Печально. Печально.

Я улегся на кровать и, поскольку больше мне делать было нечего, начал читать с того места, где остановился он. Последняя строфа стихотворения:

Я никогда не относился к По всерьез; если смотреть на его творения как на литературу ужасов, то время свело их до уровня вульгарности. Но в ту ночь, когда я заблудился в тупике вселенной, из которого нет обратного пути, готическая элегия обдала меня холодом, несмотря на южную ночь. Тени вокруг сомкнулись в костлявый кулак. Я в ужасе слушал тяжелое похрапывание хозяина — древний старик, что пытается вдохнуть густой воздух в свои слабые, еле работающие легкие. Вот, значит, что он читал перед сном, рисуя образы разложения и смерти. Да, он был настоящим сироткой бури, даже в изгнании и унижении.

Испытав внезапный приступ клаустрофобии, я направился на крылечко, а проходя мимо стола, ухватил открытую бутылку бренди. Теплый и тяжелый воздух был насыщен сладкими ароматами из сада старика. Пьянящие запахи плодородия мгновенно вытеснили страшные образы стихотворения. Я тяжело опустился на ступеньки и сделал несколько глотков из бутылки. Разглядывая звезды на горизонте, я увидел Южный Крест — там, где говорил старик. Значит, здесь юг. По крайней мере это я сегодня узнал. Если у меня когда-нибудь появится возможность бежать, то, уж конечно, не в том направлении. Следующая остановка — боже ты мой! — Антарктида. Сердце у меня застучало с перебоями. Я находился на самом краю земли. Я сделал еще один большой глоток бренди и растянулся на дощатом полу крылечка, уйдя целиком в созерцание холодных звезд, ледовых ландшафтов. Данте считал, что в центре земли — лед. Дальше всего от огня божественной любви.

Когда я проснулся, заря укрывала небеса прозрачной световой занавесью. Знакомый щебет — голодные и драчливые птицы наполняли утренний воздух пением точно так же, как и в моей части острова. Суставы у меня немного затекли, но я, чувствуя себя хорошо отдохнувшим, поднялся и заглянул в бунгало. Мой хозяин по-прежнему похрапывал, горбясь на стуле. Я решил оставить его — пусть предается наркотическим снам. Но прежде чем уйти, я собрал раскиданные остатки моей рукописи. Ведь это же, в конце концов, была мояработа! Около десятка страниц отсутствовало, но какая разница? Я связал рукопись своим ремнем и отправился домой.

Следующий свой визит я решил нанести через несколько дней. Спешки никакой не было. Пребывание в обществе моего престарелого сокамерника отнюдь не воодушевляло. Напротив, пользоваться гостеприимством мертвеца — от этого мороз продирал по коже. Такое можно было принимать только маленькими порциями, особенно если тебе придется провести десять, двадцать, тридцать лет в его компании. (Я вспомнил слова Зипа: «Эти треклятые сироты не умирают».) Что за мысль! И потом, я был занят рукописью. Я разложил ее по страницам — не хватало лишь пятнадцати (может, валяются где-то в его бунгало) — и начал продираться через пометы Касла. Его почерк напоминал шифр, к тому же писал он по-немецки. Но даже если бы он писал по-английски, мне вряд ли удалось бы расшифровать и половину написанного. Все же я разобрал достаточно, чтобы понять, сколько всего упустил или неправильно понял.

Очень много комментариев касалось внутренней политики первых немецких киностудий и их многочисленных тайных связей с сиротами. Да одно только то, что было ему известно об этом, могло бы стать величайшей сенсацией, если бы сведения эти дошли до большого мира. В основном это касалось «Иуды в каждом из нас». Я знал очень немного о том, как делался фильм. Когда работа только начиналась, все были исполнены светлых надежд. Даже после неудачи с «Симоном волхвом» «УФА» храбро вложилась в «Иуду», намереваясь сделать фильм выдающимся эпическим полотном в экспрессионистском стиле. Молодому режиссеру оказали огромное доверие. Сироты полагали, что фильм станет крупнейшим их достижением в деле влияния на умы масс. Предполагалось, что титры напишет Рильке — в стихах; написать партитуру для оркестра к премьере пригласили Альбана Берга. Для меня всегда было загадкой — кто работал над освещением и декорациями, этими маленькими, навевающими ужас шедеврами. Теперь я знал. Это был знаменитый, помешавшийся на готике фантаст Альфред Кубин {364} . Я навскидку и вспомнить не мог, в какой еще фильм привлекалось столько талантов. А подумать о том, что снимать доверили юнцу, которому не исполнилось и двадцати пяти… Но с другой стороны, кино делало первые шаги, и сироты не ждали от своего режиссера ничего особенного: побудь немного полицейским-регулировщиком на съемочной площадке, только и всего. И слушай, что тебе говорят старейшины церкви. Случилось же нечто иное.

Их вундеркинд, этот сопляк, оказался избалованным гением и хотел снимать кино так, как считал нужным. В результате два года прошли в эстетических сражениях по поводу каждого мелкого эпизода. Касл вспоминал теперь о съемках как о первом своем серьезном столкновении с сиротами, на чей вкус фильм был слишком «художественным», слишком далеким от их учения. Они потребовали внести изменения — он отказался. В конце концов они закрыли проект и известили режиссера, что ему теперь следует обратиться к дешевой сенсационности периода «Расхитителей могил», к стереотипным фильмам, в которых легче будет насаждать одобренные церковью темы и образы. Столкновение оказалось пророческим: Касл впервые осознал, что сиротам, которые обучили его и господствовали на всех студиях вокруг, не нужно никакое искусство, а еще меньше — самостоятельные режиссеры, у которых имеются собственные цели. Эти разногласия вокруг «Иуды» и повлияли на решение Касла уехать в Америку, где он рассчитывал найти больше простора для своего таланта.

Та же обида сквозила в комментариях к «Мученику», едва уместившихся на оборотах восьми страниц рукописи. Я едва разбирал каждое третье слово, но яростный нажим пера говорил сам за себя. Злость, гнев, чувство оскорбленного достоинства. Старая рана подернулась коркой, но все еще кровоточила. Он писал о множестве новаций в этом фильме и считал его единственной своей постановкой, обладавшей художественными достоинствами. Конечно же, он был волен приписывать все мыслимые достоинства тем кадрам, которые были уничтожены еще полвека назад.