Глава 12

Гораздо сложнее было с мамой. Дора, как могла старалась поддержать больную маму. Для её пожилого возраста и слабого сердца пережить такое потрясение было очень сложно. Дора постоянно пыталась отвлечь маму от мыслей о предстоящем. Затевала разговоры о их жизни в Могилёв-Подольске, о знакомых и родственниках, о её прежней работе в театре, где она служила костюмершей. Старалась хоть чем-то отвлечь в благоприятную сторону мысли пожилой женщины с помощью воспоминаний о чём-то смешном, о местечковых "знаменитостях" Могилёв-Подольска:

– Мама, а ты помнишь Йоську-утильщика? Ну, он ещё ездил на пароконной бричке, но запряжена была только одна лошадь? Вторую он пропил, но всегда говорил, что цыгане украли.

– А, это тот, который ездил по сёлам и покупал у населения всякий хлам: утиль, тряпки, кости.

– Ну да, он. Только не покупал, а менял на что-нибудь. Мальчишкам давал папиросы-гвоздики. Те, кто был уже повзрослее брали у него папиросы "Прибой". А девушкам менял на тряпки бусы, колечки и всякую бижутерию. Они потом ходили по местечку и хвастались своими "драгоценностями".

– Конечно, помню, - от этих воспоминаний мама перестала плакать, и даже лицо её порозовело, - я помню у него сама когда-то выменяла свою старую кофту на модные в то время духи "Кармен". Твоему папе они очень нравились. Люди говорили, что Йоська своим промыслом кормил всю свою многочисленную семью. Да и корм для лошадки был дармовой. Ночевал он всегда где-то за селом на лугу. Выпасывай лошадок - сколько влезет. Ещё и домой привозил свежую конюшину. И у хозяек всегда покупал продукты по-дешёвке.

– Люди говорили, - сказала Дора, - что у него когда-то было две лошади.

– Конечно, было две. Вторую он позорно просрал.

– Как это можно?
– удивлённо спросила Дора, старательно избегая повторять мамино выражение.

– Самым настоящим образом, в полном смысле этого слова. Однажды, после удачного парнуса он напился и остановился, как всегда, в поле переночевать. Его жена Рива на дух не переносила его сивушное дыхание. Одну лошадку, как специально, ту, которая получше, выпряг, а на вторую, которая похуже, уже не хватило терпежа. Видно, что-то съел. Бросил он им оттавы и начал искать укромное местечко в небольшом кустарничке. А после этого, там же рядышком лёг полежать, чтобы не идти специально второй раз, вдруг опять понесёт. Ну, и на свою беду уснул пьяненький. Утром проснулся - нет лошади. Бегал туда-сюда - лошадку, как ветром сдуло. Кто-то его выследил да и прибрал выпряженную лошадку ту, которая получше. Видно, боялся, что Йоська быстро обернётся и не стал на вторую тратить время и выпрягать. Вот она и осталась. Он на ней и ездил на свой промысел. А ту, вторую, люди говорят, что видели , вроде, похожую у цыган. Так его и прозвали - Йоська-полулошадник.

Дора аж задохнулась от смеха.

Вспомнили Мотла, у которого во дворе была маленькая будочка, где он, несмотря на свой мальчишеский возраст (четырнадцать лет!), паял кастрюли, ремонтировал примусы и керогазы, чинил обувь. Вообще-то это приравнивалось к предпринимательской деятельности и было наказуемо. Но, мама Мотла работала (ну, конечно же, неофициально), проституткой в ресторане Шаи Каминского, и участкового обслуживала бесплатно. А тот за это закрывал глаза на парнус её сына. Тем более, что Мотл тоже никогда не забывал его поздравлять со всевозможными праздниками. Все были довольны.

Вспомнили Милю с первого этажа, которого родители заставляли пиликать на скрипке. Он её ненавидел. Гораздо лучше он овладел другим искусством: он умел попёрдывать по заказу. Получив "заказ", он провозглашал:

– Исполняется бой московских курантов!

Затем поднимал ножку и оглашал колодезеобразный двор звуками, от которых интеллигентная музыкантша тётя Фира с первого этажа, затыкала уши:

– Миля, я тебе заплачу, только не надо фальшивить.

А мама кричала ему из окна:

Миля, хватит уже пердеть. Иди играть уже.

– Не хочу.

– Иди домой, я сказала, онанист проклятый.

Маму Миля не боялся:

– Онанизм укрепляет организм!
– бойко парировал он в ответ на весь двор.

Но как только пацаны начинали кричать:

– Миля, атас! Батя идёт!

Милю, как ветром здувало. Папа ещё и в подъезд не вошёл, а из комнаты через окно уже пищала скрипка.

– Ты знаешь, Дорочка, Миля обладал ещё одним редким талантом. Когда он уже стал большим, его часто приглашали на свадьбы или торжества. Он исполнял с помощью своих неприличных звуков один номер. Когда все гости уже были пьяными, он усаживал на стульях в кружок несколько человек, мужчин и женщин. Выбирал кого-нибудь и долго всматривался в его лицо, изучая его внешность. Затем пердежом выражал его характер. Это так соответствовало похожести и нрава, выбранного им человека, что гости падали от смеха. Такой номер он проделывал всегда в очень узкой компании.

Накрывшись какой-то там одежонкой, мама и Дора тихо смеялись, опасаясь своим смехом побеспокоить соседок по камере.

Но в камере, несмотря на гул от разговоров, всё было слышно. Во всяком случае, соседкам. Они всё слышали и даже попросили их рассказать им тоже, чего они смеются.

Наверное, так уж устроена жизнь, что рядом с горем ходит и смех. Жизнь не может состоять только из одного горя.

– Что вы там спрятались и смеётесь? Расскажите и нам. А то сидим тут, как кроты.