Но и это не все – впереди Пенькова работает Лешка Шеин, расчищает для будущей дороги просеку от пней. Далеко слышен шум его бульдозера: замолкли птицы, белки в испуге побросали отливающие медью шишки.

Пеньков спешит, оглядывается – не подкатил ли поезд Беляева, он положит 640 метров дороги и опять сядет «на хвост». Если Григорий Пеньков не оторвется далеко вперед, у него шансов на победу не будет.

Пока Антон со своей бригадой разбирает старые пути да пока ремонтируют механику путеукладчика, у бульдозериста шанс увеличивается.

Григорий заваливает ямы песком, ровняет полотно. Работая в поте лица, Пеньков обнаружил бульдозер напарника в стороне с опущенным ножом. «Сачкует молодой, устал», – подумал Григорий. Выйдя из кабины узнать – в чем дело, он еще больше разозлился на поведение Лешки Шеина: парень развел костерок и в большой жестяной банке из-под повидла кипятил чаек, громко напевая:

Григорий ощутил благодатное тепло костерка. Сухие веточки осины навевают запах копченостей. Дымок, стелющийся низом, вызывает страшный аппетит, но Пенькову не до еды.

– И не стыдно тебе, комсомольцу, этакие песни распевать?

– А что тут такого? Бес-то чертовски находчив – вырвал из земли хрен, листья съел, а на хрен котелок одел, – оправдывается Шеин.

– А дым пошто из носу?

– Курил, наверно…

– Вот ты и есть – бес у костра! – возмущался Пеньков. – Сидишь тут, куришь, чаек кипятишь вместо того, чтобы пни корчевать. Почему не работаешь?

– Мотор заглох, ничего не могу поделать.

– Не могу поде-елать! – передразнивает Пеньков. – Айда, посмотрим!

После внешнего осмотра двигателя Григорий Василич обнаружил течь топлива, затянув ключом штуцер трубки, скомандовал: «Давай заводи!»

Лешка крутит ручку заводухи, но безрезультатно.

– Все понятно, – махнул рукой Григорий, – в систему трубок высокого давления попал воздух. На этом штуцере надо заменить медную шайбу. Есть шайба?..

Лешка долго копается в инструментном ящике и наконец признается: «Нету».

– Ничего у вас, молодых, нету, – бурчит Пеньков и идет к своему бульдозеру.

Вскоре на просеке, раздирая стальными гусеницами лесной ковер, вышитый корнями плодородной земли, с натужным ревом трудились оба бульдозера.

Человек, проживающий в дремучих лесах, порой скучает по просторам, смене пейзажей. В детстве Антошка жил в небольшой деревушке среди полей, там в золотистых колосьях пшеницы на горизонте купается солнце, а за песчаными перекатами бегут по волнам белые барашки великой Волги. Антон Никитич до сих пор помнит крик голодных чаек, прохладный ветер военных лет.

Конечно, жизнь в лесном поселке совсем иная, куда ни пойдешь, то елка, то сосна, потому волжские просторы Антону снятся часто. Однажды ему подарили репродукцию картины художника Репина – «Бурлаки на Волге».

Антон Никитич прикрепил ее на самом видном месте и с восхищением смотрит на песчаные перекаты, бирюзовую гладь реки, но вот люди-оборвыши, тянущие лямками баржу, у него в душе вызывают беспокойство. Он стоит перед «Бурлаками» со слезами – лямка Антону знакома, ватагой пацанов приходилось тянуть плуг на огородах.

Беляеву, не получившему должного образования, трудно понять тонкости замысла художника, он пошел в библиотеку и отыскал описание картины и узнал много интересного… По берегу Волги под палящим солнцем тянут против течения тяжелогруженую баржу одиннадцать бурлаков. Медленно движутся они, усталые и измученные. Ноги вязнут в глубоком песке, яркое солнце, освещая пустынное побережье, немилосердно палит их головы, а они шаг за шагом идут вперед и тянут свою лямку. Бесконечно длинна Волга-матушка, бесконечен и тяжелый путь этой ватаги.

Во главе бурлацкой ватаги шествует Канин – невысокого роста, широкоплечий богатырь с тряпицей на голове, которая, пряча волосы, открывает лоб человека-мыслителя, много передумавшего и выстрадавшего на своем веку. На лице и в глазах – выражение простодушия, доброты, печали. По правую руку от Канина, добродушно посмеиваясь и ворчливо подбадривая соседей, с огромной медвежьей силой тянет лямку нижегородский боец, богатырь-коренник; по левую руку – в исступлении наваливается на лямку всей тяжестью своего тела Илька-моряк, ожесточенно и иронически смотрящий исподлобья в упор. Следом за ними, меланхолично покуривая трубку и не утруждая себя чрезмерными усилиями, спокойно шагает длинный как жердь бурлак в шляпе. Несколько отступя от него, еле бредет истощенный и больной старик, жестом мучительного отчаяния стирающий рукавом пот со лба. В порыве боли, обиды и возмущения на короткий миг распрямляется молоденький паренек Ларька, пытаясь поправить лямку, к которой он никак не может приноровиться. Сзади него опытный спокойный старик-бурлак на ходу, не сбавляя лямки, достает кисет с табаком и деловито набивает им трубку. За стариком как-то егозливо и неуверенно, мелкими шажками идет солдат в сапогах и картузе. А рядом Грек, который гордо и упрямо выполняет свою работу, устремляя вдаль тоскующий взор. Шествие замыкает понуро и удрученно плетущийся бурлак, с трудом передвигающий непослушные ноги.