Миг — и первые лучи солнца упали на вершины утёсов, поднявшихся к ясному небу на том берегу реки: живой и недолговечный золотой обрез нового дня. С противоположной стороны отеля, выходящей на городскую улицу, донёсся гудок раннего автомобиля. Потом под окном, у которого стоял Дэн, проплыла лодка с двумя гребцами — рыбаки, сети грудой навалены на носу… Время утратило неподвижность. Всё снова двигалось по предопределённой колее.

Через час он, волнуясь, постучал в дверь комнаты Джейн. Она отозвалась, и он вошёл. Джейн была уже одета, застёгивала чемодан, лежавший на кровати, улыбалась остановившемуся в дверях Дэну — чуть слишком обыденно, будто ничего не произошло.

— У меня часы встали. Мы опаздываем?

— Нет. Просто я иду вниз — завтракать.

— Тогда я брошу собираться. Осталось совсем немного — и минуты не займёт.

На ней были брюки и пуловер с открытым горлом. Она повернулась — взять пиджак со стула, но не надела его, а перекинула через руку и вдруг остановилась по ту сторону кровати — движение было странно неестественным, театральным, словно она хотела показать, что не должна притворяться, будто ничего не изменилось: руки её были сложены перед грудью, пиджак свисал между ними, голова опущена — этакая поза безграничного раскаяния.

— Я прощена?

— Нет.

Она подняла на него глаза, и он заставил себя улыбнуться. Взгляд её не отпускал его взгляда, как бы говоря, что так просто он от неё не отделается. Она обошла кровать, приближаясь к Дэну, но снова остановилась, чуть не дойдя; казалось, она ждёт, чтобы нашлись новые слова, но отыскались лишь те, которые она уже произносила накануне:

— Ты здесь ни при чём, Дэн.

— Мы оба ни при чём. Это другие люди.

Она долго пытливо вглядывалась в его лицо, наконец улыбнулась, всё ещё сомневаясь, принялась надевать пиджак. Дэн отобрал пиджак, помог его надеть — она повернулась спиной — и задержал руки на её плечах, не давая ей обернуться.

— Теперь ты знаешь, что́ я чувствую. Я не буду больше говорить об этом. Обещаю тебе. Давай по крайней мере беречь то, чего нам удалось достичь.

Джейн не двинулась с места, только подняла руку и сжала его ладонь, лежавшую у неё на левом плече.

— Я чувствовала себя ужасно вчера вечером. Продемонстрировала всё, что ненавижу в представительницах собственного пола.

— Я понял.

Рука её соскользнула прочь, но сама Джейн не двигалась.

— Если бы мы были просто…

— Знаю. Родились резонёрами, ничего не поделаешь. — Он сжал её плечи и сразу же отпустил. — Пальмира? И будем квиты?

Секундное замешательство, потом — кивок головы, знак согласия.

Через четыре часа их самолёт заходил на посадку в Каире. Настроение Дэна отчаянно ухудшилось. Несмотря на то что они разговаривали, даже посмеялись над чем-то пару раз, точно так, как это бывало раньше, ему их обоюдное поведение казалось абсолютно бессодержательным: укрывшись каждый за своей маской, они стали ещё дальше друг от друга, чем когда бы то ни было.

Всего лишь сутки назад они были гораздо ближе друг другу; вчерашний день представлялся теперь раем — до яблока с древа познания. Ограниченная замечаниями о том, что представало взору, их беседа доказывала, что всё остальное чревато опасностями, запретно, невозможно. Несмотря на данное обещание, Дэн несколько раз порывался что-то сказать, но тут же сдерживал готовые вырваться слова. Помогала гордость. Ему представлялось, что Джейн теперь втайне мечтает, чтобы злосчастное путешествие поскорее закончилось, чтобы ей поскорее от него отделаться, чтобы поскорее пересесть на самолёт в Рим.

Они приземлились чуть позже полудня. В аэропорту их ждал Ассад. Самолёт в Бейрут летел только в пять, и было решено, что они устроят совместный ленч и съездят в Муски, чтобы купить что-нибудь напоследок. Присутствие Ассада принесло такое облегчение, какого Дэн и ожидать не мог, хотя то, что это так, его раздражало и огорчало. Казалось, Джейн с коптом просто счастливы возобновить установившиеся ранее отношения: завязался лёгкий флирт, а может быть, это лишь мерещилось Дэну в его теперешнем сверхуязвимом состоянии духа. Улыбки Ассада, его глаза, ещё более тёмные, чем карие глаза Джейн, были обращены исключительно к ней, как и его вопросы. Джейн была с ним всего-навсего вежлива, а Дэн не имел ни права, ни оснований изнывать от ревности. Алэн говорил, что все сколько-нибудь богатые египтяне, как бы далеки они ни были по своему культурному уровню от традиционной мусульманской полигамии, всё ещё позволяют себе заводить молодых любовниц, и Дэн подозревал, что именно так и обстоит дело с этим коптом… он, несомненно, пользуется этой удобной и санкционированной обществом системой, пожиная плоды двух культур сразу… умная и образованная жена-ливанка (он привёз им от неё ad hoc 421 путеводитель по достопримечательностям Ливана, изданный на французском языке), секретарши, да и местные кинозвездочки к тому же. Другими словами, Дэн увидел в Ассаде себя и понял, что на самом деле его раздражает опасение, что Джейн видит в нём Ассада.

А ещё его сильно задело то, что любовь она приравняла к тюрьме. Он всё глубже задумывался над этим: несправедливость сравнения была совершенно очевидна. Она могла наслаждаться этим вот ленчем, непринуждённой беседой с Ассадом только потому, что он, Дэн, был рядом; вообще оказалась здесь только благодаря ему. Он тут же обозвал себя типичным «мужским шовинистом», но его самокритика была порождена расхожими либеральными взглядами, а вовсе не искренней убеждённостью. Он припомнил то, что герр профессор говорил о немецком и английском восприятии свободы. Может, любовь и правда тюрьма, но она, кроме того, ещё и величайшая свобода.