Микки с рогулькой в руках приблизился к почтальону и уважительно понаблюдал, как тот в пятидесятый раз проводит трех мушек по почти неподвижной поверхности Слейна. Лосось, которого Винсент старался ими порадовать, был, как и почти все здешние лососи, закаленным ветераном, которого раз уж шестнадцать зацепляли крючками на его пути к верховьям реки, поэтому ни он, ни Винсент давно уже больших надежд один на другого не возлагали.

Вследствие чего Микки и удалось без особых усилий увлечь почтальона идеей козлоходства.

Мистер Куин пристроил удилище на куст акации — так, чтобы леса не касалась травы, а связанный для него мистером Уайтом сверхдлинный поводок с тремя крючками болтался в воздухе.

Микки произвел две-три демонстрации, всякий раз без труда обнаруживая присутствие протекавшего мимо Слейна, а затем, решив пропустить стадию парного управления лозой, предложил Винсенту испытать свои силы в козлоходстве самостоятельно.

Увы, по причине его плохого зрения, а может быть, из-за некоторых разделяемых им с Микки национальных особенностей поднять рогульку кончиком кверху Винсенту ну никак не удавалось. Микки снова несколько раз показал ему, как это делается, и похоже, именно на этой стадии совершил трагическую ошибку, попытавшись объяснить Винсенту, как поднимать кончик. Пока достигнутые им успехи сохранялись на бессознательном уровне разума Микки, им еще удавалось как-то заботиться о собственной сохранности; а вот усилия вытянуть их на уровень сознательный привели к ужасным последствиям. Умение проделать все правильно стало стремительно покидать Микки. Чем больше объяснений давал он Винсенту, тем меньше понимал сам.

Ощущая все возраставшую тревогу, — а на самом деле, все возраставший ужас, — Микки вспомнил о краеугольном камне парного управления и неразумно попытался добиться от Винсента, чтобы тот попробовал поднять лозу кверху совместно с ним. Некоторое время они боролись с рогулькой, словно поссорившиеся сиамские близнецы, выкрикивая советы, ободрения и наставления, и при этом понемногу приближались к удилищу. В конце концов, после четырех или пяти потребовавших необычайных усилий gargouillades [15] и tour en l' air [16] они завершили что-то вроде двойного полунельсона прямо под удилищем, стоя спиной к спине, промаргиваясь и продолжая держаться за лозу, точно парочка исчерпавших завод игрушечных человечков. Первым, кто понял, что их сцепили друг с другом три лососевых мушки, был Винсент, который сразу же и крикнул предостерегающе: «Не шевелись! Не шевелись!» Однако в крике этом необходимости не было. Мушки накрепко вонзились в их пиджаки над поясницами, в таком месте, до которого ни один из них дотянуться не мог. А поскольку они оказались сцепленными спина к спине, ни один не мог и помочь другому. Так они простояли некоторое время, все еще держась за лозу, но утрачивая власть над собой и проникаясь потребностью осыпать друг друга упреками характера самого общего. Микки обозвал почтальона пнем безголовым — видимо, по ассоциации с деревянной ногой; а почтальон назвал Микки проклятым обалдуем. Винсент первым додумался до того, что получить свободу можно, расстегнув пиджак, однако оставшиеся не занятыми руки их — другими они все еще держали лозу, — тоже сцепила одна из мушек, а это означало, что почтальон может протянуть руку вперед, к пуговицам пиджака, лишь если Микки отведет руку назад. Уговорить на это Микки оказалось невозможно, потому как, во-первых, он забыл разницу между «вперед» и «назад», а во-вторых, подозревал, что руку ему хотят вывихнуть. Последовала борьба, в ходе которой оба упали на землю и сломали удилище, а деревянная нога Винсента отвалилась. Последний стал что-то уж больно молчалив. Он с мрачной решимостью трудился над расстегиванием пуговиц и, похоже, мрачность эта до того напугала Микки, что тот издавал блеяние всякий раз, как они перекатывались друг через друга. Оба хорошо сознавали, — мистер Уайт часто объяснял это людям, — что единственная часть тела, до которой невозможно дотянуться правой рукой, это правый локоть. Однако оба очень старались именно его и достать.

Выбравшись, наконец, из пиджака на свободу, почтальон поставил Микки на ноги, придал ему удобную позу и заехал по носу. Микки заверещал и плюхнулся на землю, вернее, на давно слетевшие с носа Винсента очки. А затем, увидев что его собираются поднять и стукнуть еще раз, вскочил, как только мог быстро, сам и дал стрекача — пиджак почтальона так и болтался, прицепленный, у него на спине и, когда Микки ударился в бегство, катушка сломанного удилища начала с визгом разматываться. Почтальон тоже заверещал, жалея катушку, схватил удилище и попытался повываживать Микки, точно лосося. Но затем, опасаясь за леску, — а та была практически всем, что у него осталось, — поскакал с удилищем в руке за Микки в надежде уберечь катушку от поломки.

Так они миновали два поля, уподобясь персоне королевских кровей и ее пажу во время несколько торопливого коронования, однако ног у Микки все-таки было две, да и судьба лески его не волновала. Кроме того, его гнали вперед вопли почтальона. Микки не понимал, что уже прощен, а кричит почтальон, прося его остановиться, пощадить катушку. Как объяснял впоследствии Микки, он понял, что спасен, лишь миновав колючую проволоку, которой обнесена Задница Келли. Почтальон и удилище завязли в ней, леска отмоталась вся, натянулась, запела и лопнула точно посередке; а Микки, наконец-то свободный, понесся к Аллее; Винсент же, сердце коего было разбито, остался сматывать остатки своей снасти.

Достигнув безопасности Беркстаунской Аллеи, Микки на краткий миг остановился, чтобы снять с себя два пиджака — так средневековый бобр, желая сбить со следа охотников, откусывает себе тестикулы, — и повесил оба, поскольку времени на возню с крючками у него не было, на белую калитку, пускай почтальон с ними сам разбирается.

В конце концов, он, все еще сжимавший в руке треснувшую рогульку, добрался до дома, чтобы поплакать, вспоминая выпавшие на его долю испытания, в суповую тарелку.

Оплакивал он и свое искусство козлохода. Была ли тут причина в попытке объяснения оного или в последовавших за ней потрясениях, но Микки знал — сила это из него утекла. Он больше не умел поднимать рогулину кончиком кверху.

Мистер Уайт пообещал потратить воскресенье и научить его снова.

Однако, когда воскресенье настало, Микки об этом предмете даже не заикнулся, и тот погрузился в забвение. Единственное искусство, какое Микки изучил за всю свою жизнь, оказалось опасным, поэтому он решил удовольствоваться на будущее самим собой — уж какой есть, такой и есть.

Прежде чем стойки сенного сарая были перепилены по упомянутой некоторое время назад линии А, состоялось совещание относительно размеров Ковчега, приведшее к тому, что перепилили стойки все-таки по линии Б. И это не просто позволило отказаться от обрезки боковых листов, но и сообщило Ковчегу форму более кубическую. Чем лучше мистер Уайт понимал, какое множество всего на свете предстоит им взять с собой, тем пуще хлопотал он о том, чтобы сделать осадку Ковчега сколь можно более глубокой. Он говорил, что можно будет заставить Ковчег не слишком высоко выступать над водой, просто-напросто нагрузив его металлическим балластом, дорожным катком, к примеру, и даже, если потребуется, разобранной сноповязалкой, — мистер Уайт, признавался, правда, что сомневается в своей способности собрать потом вязальный механизм заново, — однако, говорил он, на сорок дней нам понадобится так много воды в смоляных бочках, надо же и животных поить, и самим пить, а потому лучше, чтобы у нас и места было побольше, и балласта. А еще мистер Уайт обещал добиться, даже если ему придется жизнь на это положить, чтобы Ковчег был не только водонепроницаемым, но и воздухо- тоже, и тогда это судно, нагруженное всеми необходимыми для построения нового мира материалами, будет качаться на водах Потопа, как закупоренная, на три четверти заполненная водою же бутылка.