На второй год… Феля взял в рот бритву, зажал плоско между зубов. Проглотить бы, и конец. Больно станет. Кровь горлом хлынет? Говорят, самоубийца на миг, по чьему – то высшему велению просыпается в могиле. Черно вокруг, в сырости могильные черви. Он знал, что пугает самого себя и не случится ничего.

Назавтра не пошел в школу. Мама плакала, репетитор молчал и морщился. Сказал:

– Не отсутствие знаний, но черта характера. Мечтатель.

Он прав. В Феликсе жив и другой Человек. Спросите задушевно, сакрально, умных друзей и многие признаются в ночи. Его Человек мужчина и моряк. Моря Феликс никогда не видел. Но видит океанскую зыбь, шхуны, джунгли у песчаного берега, скалы и свет маяка. «ОН» приходит к постели до сна. Хотелось героического и Феля придумывал ЕМУ приключения. Но четко, без клиники, я – не «ОН». Феля живет в реальном мире, который, кстати, мало его интересует… черные смоленые варом лодки, пузатые рыбой. Откуда знает Феля скрип уключин, деревом по железу. Мерный поскрип мачт: фок, грот, бизань. Луна манит в ледяные дали. Шхуна называется «Святая Анна». Низкий, не разогнуться, кубрик. Мечутся тени от яркого света калильного фонаря. Оловянная кружка на столе. «ОН» на палубе в тоскливый час полночи. Полярный день не перешел в ночь, лишь сгустился сумрак. Шуршит ледяная шуга. В тишине надвигается шторм. «Св. Анна» никогда не вернется.

Опоздать на бессмысленный год. «ОН» вздохнул и пожал плечами. ЕГО голоса никогда не слышно. И Феликс как с цепи сорвался. Купить аттестат зрелости не рискнул. Взял на толкучке справку об окончании девятого класса, на бланке школы города Ярославля. Отметки не ниже четырех. Продавец в кепке прошлого века и черных очках. Зашли в пивную и кепкастый четко и казенно вписал ФИО Феликса. Чернильницу и перьевую ручку он вынул из кармана брюк. Не отключаясь, Феля поехал на седьмом автобусе в лучшую школу города. Директор в отпуске, но, как ни странно, дали домашний адрес. Его день, он излучал флюиды.

В автобусе Феликс придумал: отец работает в Анголе, глубоко в саванне. Каменистая степь до горизонта, чахлые купы деревьев. Телефона конечно нет, письма с дипломатической почтой. Отец в письмах беспокоится о новой, после Ярославля, школе. Завтра последний срок для дип. почты, другая через месяц.

Директор тютькал младенца. Ребенок сердился и кричал. Держа запеленутое дитя наперевес, выслушал Фелю и прочел справку.

– Твой отец геолог?

– Дипломат – Феля повысил ставку. Сердце в горло ушло. Спросит о городе Ярославле – и конец. Дурак я.

– Приходи в девятый класс Б.

– В десятый?

– Я географию преподаю. В Анголе каменистой пустыни нет. Влажные тропические леса.

Феликс покорно и сумрачно отсидел девятый, десятый класс. Кряхтя и стеная получил аттестат зрелости. Приличный, мама соседке показывала. На поздравительные речи не пришел.

Не знал нависшей над ним напасти. Жгучего интереса к бывшим своим одноклассникам одолеть не мог. Через школьную уборщицу узнавал, где и когда сбор. Приходил будто случайно в кафе или клуб. Его узнавали и унизительно не приглашали за стол. Иные навсегда исчезли и Феля зачеркнул их с легкой душой. Он подсматривал, подглядывал из – за угла. Каждый год самому себе противен. Вот Таня приехала с явным и большим животом. На пятом году Коля с Адой вернулись из Германии. Шура Щеглова сидит в открытой машине, на жаре подоткнув платье, растопырив короткие ноги. Власов заматерел, шеи не видно. Была Феле кара, они собирались у озера. Не спрячешься на берегу, а подойти смешно. Он кружил поблизости, пока мохнатый бомж не сказал:

– За ними бутылки – мои.

Взяли бы меня в армию, мечтал Феликс. Мама много лет во врачебной комиссии военкомата. Мзды не брала, упаси бог. Сдалась – в Чечне война, еще при Дудаеве Грозный взяли. Сына откосила «по близорукости». Пришлось ему три раза диоптрийные очки на комиссию надевать. Занятно, приблизился туманный мир.

Работал хорошо – на турбине электростанции. Крутится и крутится турбина годы без заботы помощника машиниста, Фели. Всем надбавка за безаварийность. Одного ему не дано – чувства субординации. Иначе не назовешь. Где начальник смены, где главный инженер и директор – он подходит и рассказывает о своем.

Весной вверх по реке мощно идет рыба. Турбину останавливают на ночь. Он надевает резиновый гидрокостюм, наружу только нос и глаза. Лезет в узкий люк, сверху окатывает холодной водой. Вот они, лопасти и лопатки. Турбина, охлаждаемая речной водой, размолотила рыбин пополам, на втором круге еще пополам. Феле подают фонарь и он выгребает. Всю ночную смену. Ему мнится, сейчас сам собой провернется вал. В легкую пыль сотрет, наказав за все, за все. За что? За Валю, Тамару, Марину, Катю. Он оскорбительно и тупо – мстительно порывал с каждой.

Он не любит свое тело. Однажды школьный врач сказала: «куриная грудь». Встал перед зеркалом, действительно, грудина чуть вперед подалась. Феликс высокий, поджарый, каштановые волосы волной, книжно интеллигентный. Любая одежда висит не по размеру. Нравится тихим студенткам, секретаршам, библиотекаршам, разведенкам. Близость с женщинами ни к чему не обязывает. Разрушитель надежд. Кому я себя отдаю. Не я их, они меня… Вот бы с Таней Палозовой из того класса , с купчихой Свекольниковой, с сонной Шурой Щеголевой? Чужие жены.

Клава, золотая женщина лет тридцати. Работает на бензоколонке и можно, не платя, заправиться. Её черная куртка искусственной кожи чуть пахнет бензином. Клава могла опоздать на час. Феля мрачно вышагивал дачный перрон, сесть негде, скамьи мокрые после дождя. Клава наконец приезжала и садилась на мокрое. Он не останавливал, мучаясь своей мелкой подлостью. На платье оставался мокрый нечистый след.

Клава жрица любви. Ее беззащитная жертва. Сидели в ресторане на улице Дубинина. Феля с трудом денег набрал и все думал, хватит ли. Придется паспорт под залог оставлять. Клава ушла из ресторан с другим. Фамилия – Красовец, с ударением на последнем слоге. Родила ребенка. Феля все-таки пошел в родильный дом, навестить. Большое окно в низком первом этаже летом распахнуто и там цветные увеличенные муляжи, постепенность рождения человека. Он испугался и в палату не вошел.