Шрифт:
Вчера вечером выпили, само собой, спирту технического – отличного, того самого, противообледенительного, что у реактивного самолета по стеклянному колпаку в морозном полете; закусывали солёным сытным шпиком с хлебом.
И всё бы нормально, только бы сейчас попить.
Воду, конечно, с собой не везём.
Вдоль вагона – пути, пути… дальше – деревья, какие-то дома…
Сколько будет стоять тут наш «товарняк»?.. «Товарняки», как водится, стоят или минутами, или сутками…
Стоим, трое, в проёме двери: и само собой понятно, что пить хочется… само собой понятно, что взять негде… и ещё само собой понятно, что никто не знает – вообще никто не знает, сколько будем тут стоять…
А рядом с этим путём, как раз рядом с нашим вагоном, прямо напротив двери – будка стрелочника. А в будке – большое окно. А на подоконнике –. чайник… самый обыкновенный, какой бы и нужен, железный, зелёный…
В нескольких шагах…
И мы молчим.
Ведь в нескольких шагах…
И мы молчим.
Я спрыгнул на снег. Эти несколько шагов совершил. В эту будку обжитую зашёл, этот чайник тяжёлый холодный взял. Из горлышка пил, пил, пил…
Вышел из будки – странное пространство…
Вагона нет!..
Глядь: «товарняк» медленно смещается в сторону… И вагон мой – последний!.. Мой прапорщик и мой солдат стоят в моей двери. И молча глядят на меня.
Я – по-бе-жал.
Бежал, как чувствовал, разрывая всего себя.
Шинель на мне мечется, сапоги на мне злятся; и они – как бы упрямятся: мы не разорвёмся, мы не разорвёмся!..
«Товарняк» надменно стал ускорятся.
Я остановился, всё поняв…
«Товарняк» решительно утянулся в кустах за поворот.
Мгновение лишь стоял, понимая прежде всего, что если ещё мгновение буду стоять, то… то придется думать о чём-то грозном…
Я, повернувшись, поразился: сколько может быть в одном месте параллельных путей!..
И пошёл строго по тем самым рельсам, по тем самым шпалам. – В ту самую сторону. – Лишь бы так.
На конце узла – оказался, как же ещё, стрелочник.
Я ему всё объяснил.
Он, всё поняв, подумал.
Надо бы мне выйти в город, надо бы мне сесть на такой-то троллейбус, надо бы проехать до такой-то остановки… Там будет ещё один узел… И там – может быть, может быть…
И я, конечно, торжественно – на ту ближайшую остановку.
А город тот, известно, сплошь военный, кругом воинские части, на улицах тут и там офицеры.
А я – солдат. И раннее утро. Не в увольнении же я…
На мне даже нет ремня!..
Как стоял ночью, качаясь, у печки – осознавая и мечтая, – таков и теперь. Хорошо ещё, что в шапке.
В городе, где всё так пахло незнакомым городом… бесстыдно озираясь, добрался, спрашивая именно женщин, до остановки… дождался того «номера»… запрыгнул в переднюю дверь… сунулся сразу в кабину к водителю!..
В троллейбусе несколько пассажиров, вижу, в форме: всем ведь сейчас на службу, на работу.
Водителю, мужчине, я всё объяснил.
Водитель, всё поняв, промолчал.
И вот: троллейбус медленно и бесшумно плывёт по незнакомому мне снегу… медленно останавливается… медленно, открыв двери, зачем-то стоит… закрыв двери, опять плывёт… медленно поворачивает с улицы на улицу… зачем-то…
Никогда в жизни я не ездил в кабине троллейбуса!..
Но вот я бегу: опять проверяются на разрыв шинель и сапоги.
На том узле – к первому попавшемуся чумазому путейцу – толковому, толковому, толковому.
Всё. Стою на платформе. Стою. Мимо меня тянется и тянется какой-то бесконечный «товарняк»: цистерны, лес, вагоны… цистерны, цистерны, лес…
Чей это, чей «товарняк»?..
Я обречённо смотрю в его призрачный конец…
Вон вдалеке и последний вагон…
Кажется, дверь открыта?..
Да, открыта!..
Кажется, в ней даже стоят…
Милостиво приближается ко мне тот вагон…
Я вынул руки из карманов наизготовку.
Мой прапорщик и мой солдат глядят на меня со страхом.
…Потом стояли здесь сутки.
Ярославль, 15.03.2009
Люди любят тех, кто пляшет
Каждый это сам по себе знает и понимает! – Чуть вспомнит хотя бы давнишнее семейное застолье… школьный подростковый вечер… весёлую юношескую компанию…
А люди, хотят не хотят, – любят, любят тех, кто пляшет.
Пусть тот даже какой-нибудь такой-сякой – но едва он вышел на середину…