В итальянском языке это не так драматично. У нас нет среднего рода и все относится к мужскому или женскому, но определяется он весьма произвольно (дверь – женского рода, но не женщина, выход – мужского, но не мужчина). Мы не ассоциируем автоматически пол с родом, и когда я пишу «мои читатели распределены равномерно», то, что теряет один пол, приобретает другой.

Но благодаря этим проклятым личным местоимениям, которые всегда должны быть выражены в явном виде, многие американские эссеисты приняли героическое решение. Там, где мы написали бы: «Предположим, что некий студент посчитал свою оценку несправедливо заниженной; он решает пожаловаться декану», он (и / или она) пишет: «…она решает пожаловаться декану». Иными словами, когда нужно привести пример, объект будет попеременно то мужчиной, то женщиной. Сразу видно, как рискованна эта процедура в тексте, в котором говорится, предположим, о добродетелях и недостатках, об удачах и неудачах. Кто должен падать с лестницы: он или она? Или, точнее, она или он?

Между прочим, это создает также серьезные проблемы нашим переводчикам. «Предположим, я обращаюсь к водителю-дальнобойщику и говорю ей…» – это еще ничего. Но стоит ли переводить: «Если у кого-то кариес, ей надо удалить зуб»?

Конечно, в каждом языке свои сложности. Когда я пишу свою или редактирую чужую рукопись, мне всегда приходится решать вопрос, какого пола цитируемый автор или исторический персонаж. Когда-то этой проблемы не существовало, потому что принято было говорить таким образом: «Кто лучше – г-н Блок или г-жа Гиппиус?» – и даже невежда мог догадаться, кто из них мужчина, а кто женщина. Но манера писать «г-н Кальвино, г-н Моравиа, г-н Пазолини», а также «по мнению г-на Кракси» и «как сказал г-н Скальфаро» несколько старомодна и встречается теперь только в публичных выступлениях адвокатов и министров. Правда, при этом мы постоянно говорим и пишем: «г-жа Моранте, г-жа Корти, г-жа Йотти, г-жа Гаравалья», а англичане, по крайней мере в оперном мире, пишут просто la Callas.

Можно, конечно, сказать: «Кто лучше – Блок или Зинаида Гиппиус?», но и таким образом не удается избежать неравенства в обращении к мужчине и к женщине. Хотя ведь мужчин тоже приходится порой звать по имени и фамилии, вспомните о многочисленных Чарли Браунах. Но есть и другое решение – писать просто: «Кто лучше – Блок или Гиппиус?» – только не говорите мне, что это не напоминает старой шутки о гомосексуалистах в театре, которые с пеной у рта спорят о достоинствах двух звезд, пока не оказывается, что один из объектов восторга – женщина.

В общем, быть лингвистически нейтральным – нелегкая задача; интересно будет посмотреть, как, со временем, язык выберет – что использовать, а что отвергнуть.

Оказаться в Аргентине в разгар Мундиаля, чемпионата мира по футболу, – нелегкое испытание. Особенно когда Аргентина выигрывает. У меня был запланирован ряд конференций и встреч, но в один прекрасный момент я обнаружил, что всё отменено и у меня полдня свободны. В тот вечер был назначен матч Италия – Норвегия [102] , и мне казалось невероятным, что мои хозяева станут придавать хоть какое-то значение этому событию. Так что эти часы я провел в полном одиночестве. Все остальное население Буэнос-Айреса было приковано к телевизору.

Так что я не мог уклониться от настойчивых вопросов журналистов по этому поводу. И вот что я сказал. Порою я тоже смотрю матчи, потому что это прекрасное зрелище и, когда ты погружен в него, оно доводит до сердечного трепета, но спрашивать меня о футболе – это все равно что спрашивать меня о Дании. Дания, где я бывал много раз, – чудесная страна, от андерсеновской Русалочки до Эльсинора или до Ютландии, и я буду рад там снова оказаться. Но я не могу сказать, что не сплю ночами, думая о Дании, а с утра пораньше заказываю какому-нибудь щелкоперу переводить мне датские газеты. Хорошо, что Дания существует, и этого довольно.

Когда ты пытаешься объяснить кому-нибудь отношение к футболу обычного человека, тебя не понимают. А одна аргентинская газета даже не удержалась от искушения озаглавить свою статью вложенным в мои уста заявлением: «Футбол – это сексуальное извращение». Я говорил это в более мягкой форме, и говорил уже не раз, но попробую снова объяснить мою точку зрения.

Я полагаю, что всякий нормальный человек должен заниматься любовью в соответствии со своим возрастом, и полагаю, что это хорошо и полезно для здоровья. Бывают также ситуации, когда мы видим некую пару, занимающуюся сексом. Речь необязательно идет о порнографии – это может быть нормальный фильм, в котором нам показывают двух людей приятной наружности, которые красиво любят друг друга. В определенных случаях – как замена – это тоже может принести удовлетворение. Наконец, существуют сексуально подавленные люди – они возбуждаются, слушая рассказы какого-нибудь приятеля: как в Амстердаме он видел пару, занимавшуюся любовью. Здесь, мне кажется, мы вплотную подходим к извращению (если не брать в расчет явных инвалидов, которым приходится довольствоваться чем придется).

С футболом, по-моему, происходит то же самое. Играть в футбол – это замечательно, и мне очень жаль, что в детстве и в отрочестве я настолько прославился как мастер гола в свои ворота, что никто не брал меня в хорошую команду. Хотя можно и просто попинать мячик в своем саду, для здоровья. Бывает также, что найдутся одиннадцать мужчин, которые играют лучше тебя, и следить за их игрой – захватывающее зрелище. Порою мне это удается, и я получаю такое же удовольствие, как от оперы. Но бывают чудаки, которые проводят целые дни, доводя себя до инфаркта спорами о том, что газеты написали про те футбольные матчи, которых они сами даже не видели. И здесь, мне кажется, мы также вплотную подходим к извращению (если не брать в расчет явных инвалидов, которым приходится довольствоваться чем придется).

Кто-нибудь может мне возразить; то же самое можно сказать про спектакль, оперу, концерт. Не считаю ли я ущербными тех, кто ходит слушать Лучано Паваротти или смотреть на Витторио Гассмана? В каком-то смысле да, если они сами никогда не пробовали петь, не упражнялись в игре – пускай без особого успеха – на каком-нибудь музыкальном инструменте или не участвовали в театральной самодеятельности. Я не помышляю о марксистской утопии – свободное общество, в котором каждый будет охотником, рыбаком и т. д. Но я убежден: тот, кто пробовал сам играть хотя бы на окарине [103] , лучше поймет то, что делает великий музыкант; лишь тот, кто время от времени пытается петь, пусть даже бреясь или поливая цветы, «Смейся, Паяц» (или на худой конец «Элинор Ригби»), оценит по достоинству дарование выдающегося певца. Того, кто сам никогда не пытался изобразить простенькую мелодию на пианино, не так тронет исполнение знаменитого пианиста. Каждому нужно попробовать петь, играть, декламировать – чтобы быть в состоянии оценить по достоинству тех, кто делает это гораздо лучше нас.