— Тогда ты победила, — заметил Эндрю, не пытаясь скрыть вздоха облегчения.

— Какой триумф, — сказала она печально, а не цинично. — Он был добр ко мне с детских лет, кормил и одевал меня, не думая, что однажды я стану женщиной. И когда впервые он захотел от меня чего-то большего, чем стряпня или чтение Библии, я отказала ему. Я выказала ему свое отвращение, и думаю, что время от времени это причиняло ему боль. А теперь он умер, и что бы такого случилось, если бы я отдалась ему?

— Тогда в Сассексе было бы два Иуды, — сказал Эндрю с кривой улыбкой.

— А разве это было бы предательством? — размышляла она вслух. — Ведь это было бы совершено ради благой цели, верно?

Эндрю обхватил голову руками.

— Да, — сказал он угрюмо и скорбно, — в этом вся разница.

Она минуту смотрела на него в замешательстве, а затем в жарком протесте вытянула вперед руку.

— Но я не это имела в виду, — воскликнула она, — как ты мог такое подумать? — Она заколебалась. — Я твой друг, — сказала она наконец.

Лицо, которое он поднял к ней, было удивленным, ошеломленным беспримерной доброжелательностью фортуны.

— Если бы я мог поверить в это… — пробормотал он, запинаясь, не веря своему счастью. С неожиданным облегчением он протянул руку, чтобы дотронуться до нее.

— Твой друг, — предостерегающе повторила она.

— О, — протянул он, — виноват. Мой друг, — и уронил руку. — Я не заслуживаю даже этого. — Впервые его слова самоунижения не были повторены насмешливо критиком внутри него. — Если бы я мог хоть как-то исправить… — Он безнадежно махнул рукой.

— А никак нельзя? — спросила она. — Разве ты не можешь пойти и отказаться от всего, что написал таможенникам?

— Я не могу вернуть к жизни убитого, — сказал он. — И если бы даже мог, не думаю, что сделал бы это. Я не могу вернуться к той жизни — насмешки, скандалы, чертово море, мир без конца и края. Даже посреди этого страха и бегства ты дала мне больше покоя, чем я знал с тех пор, как окончил школу.

— Ну, если ты не можешь исправить то, что сделал, иди до конца, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты оказался на стороне закона, — сказала она, — оставайся там. Иди в открытую и дай свидетельские показания против тех, кого они поймали. Ты сделался информатором, так, по крайней мере, можешь открыться.

— Но ты не знаешь, — он, как зачарованный, смотрел на нее, — как это рискованно.

Элизабет засмеялась.

— В этом-то все дело. Неужели ты не понимаешь, что после этого твоего анонимного письма, после бегства, все они, даже тот сумасшедший мальчик, кажутся более мужественными, чем ты?

— Так было всегда, — пробормотал он тихо и печально и снова опустил голову, чтобы не видеть ее горящих энтузиазмом глаз.

Она возбужденно наклонилась к нему.

— Кто из них, — спросила она, — будь он информатором, пошел бы открыто в суд, чтобы сделать себя мишенью и побороть риск?

Он покачал головой:

— Никто бы не пошел, если он в своем уме, — он заколебался и добавил медленно, спотыкаясь на имени, в котором смешались любовь и ненависть, — кроме Карлиона.

— Тогда, — сказала она, — иди в Льюис, в суд присяжных, дай свои свидетельские показания, и ты докажешь себе, что у тебя больше мужества, чем у них.

— Но у меня его нет, — сказал он.

— Ты всё колеблешься, колеблешься, а потом проиграешь, — ответила она. — А ты не можешь закрыть глаза и прыгнуть?

— Нет, нет, — сказал Эндрю. Он вскочил на ноги и в волнении зашагал по комнате. Ты пытаешься меня заставить, а я не хочу, чтобы меня заставляли.

— Я тебя не заставляю. Чего ради? Разве тебе самому не хочется открыться?

— Ты не понимаешь! — с внезапной яростью закричал он. Его сентиментальное мелодраматическое «я», которое страстно желало сердечной материнской защиты, прижалось спиной к стене и издало прежний крик пронзительного отчаяния. Он знал, что что-то в нем откликается на ее призыв, и боялся. — Я не могу, не могу, не могу, — сказал он.

— Но подумай, — сказала она, пристально следя за всеми его передвижениями, — чтобы избавиться от этого…