– Нет, ну, нет…

– А как? Вот вы как попали?

– Я? Я это… У меня тетка. Я у тетки жил в Купчино. А она в милиции работала, это… Уборщицей. А я пришел из армии, и она говорит, пойди, говорит, в милицию. Ну это… Стабильность…

То ли «Арманьяк» действовал на Толика расслабляюще, то ли Ласка, но в следующие четверть часа прапорщик мой довольно внятно и почти без слов «где-то, как-то» рассказал нам всю свою нехитрую жизнь.

Про прапорщика выяснилось, что родился он в деревне Долгомостьево и рос как трава. А после армии, поскольку в родной деревне не было ему совершенно никаких занятий, кроме мрачного пьянства, поехал в Петербург к тетке. Тетка практически за руку привела двадцатилетнего Толика в милицию к командиру роты, и капитан поговорил с ним по-отечески. Спросил, пьет ли Толик, а когда Толик ответил, что не пьет, дескать, спросил еще раз:

– Чего не пьешь-то? Спортсмен?

На следующий день с паспортом и военным билетом Толик явился в отдел кадров, а оттуда девочка-сотрудница направила Толика собирать медицинские справки.

– Какая она была, эта девочка? – переспросила Ласка. – Понравилась вам?

– Нет, – Толик покраснел. – Толстая и смеялась.

– Над вами смеялась?

– Ну, да. Что я неправильно все говорю.

Подначиваемый вопросами Ласки Толик рассказал, как обошел всех врачей в районной поликлинике, как оказался совершенно здоров и как с кучей справок пошел уже на большую милицейскую медкомиссию. И в конце этой медкомиссии надо было сдавать психологический тест.

– Психологический тест? – Ласка взмахнула ресницами. – А что, сложный какой-то психологический тест?

– Ну, да! Сто восемьдесят вопросов.

– И что же, сложные вопросы?

– Ну, так… Где-то, как то… Ну, например, что мне плохо при виде крови… Или что я сочувствую преступникам в кино… Вообще-то, не надо сочувствовать. Или что когда я иду по дороге, то стараюсь переступать трещины.

– А вы стараетесь переступать трещины?

– Я – нет, – прапорщик улыбнулся и подставил бокал для второй дозы «Арманьяка». – Если не заморачиваться и отвечать честно, то обычно все тест проходят. Но при мне было, что ребят много психологи потом расспрашивали.

– А вас расспрашивали?

– Только про одно, – он помолчал. – Там был вопрос про то, что у меня есть родственники, за которых мне стыдно… И я написал, что есть…

– Наверное, неудобно вас спрашивать? – Ласка потупилась хитро.

– Да че неудобно? – прапорщик поставил на стол пустой бокал. – Отец у меня пил и замерз по пьянке. Старший брат пил и разбился на мотоцикле…

– И тебе, – вмешался Обезьяна, – стыдно, что они погибли?

– Ладно-ладно, не надо, – Ласка накрыла огромную руку прапорщика тоненькою своею рукой. – Расскажите лучше, и что же? Все должны проходить этот тест?

– Конечно. Милиционер же это… Надо же быть психологически уравновешенным…

Я смотрел на Ласку и прапорщика и не заметил, когда встал из-за стола Банько. Для меня было неожиданностью, когда после этой Толиковой фразы Банько, уже стоя в дверях, вдруг крикнул:

– Психологически уравновешенным?! Это ты психологически уравновешенным человека убил?!

Всхлипнул и выбежал вон.

– Так я же мент, – пробубнил Толик, непонятно что имея в виду.

И больше не нашелся ничего сказать. И минуты три мы просидели в полном молчании, а потом Толик встал:

– Я это… Я лучше пойду, где-то, как-то…

Никто его не удерживал. Он вышел за дверь и скрылся в темноте.

Мы остались втроем. Я плеснул себе еще «Арманьяка», не предлагая ни Ласке, ни Обезьяне, потому что Ласка была беременна, а Обезьяна принципиально не пил. И я сказал:

– Надо одеть его как-нибудь прилично.

– Угу, – согласился Обезьяна.

Мы еще посидели молча, и я спросил:

– Объясните мне, зачем я вам нужен? Сегодня утром вы сами провели ему прекрасный урок по истории искусства. Сегодня вечером вы вообще разыграли целый спектакль. Зачем вам я? Вот уже который день я тут ничего не делаю, а только смотрю, как вы перевоспитываете прапорщика с, черт побери, недоступной для меня изобретательностью.

– Вы, – Обезьяна пожал плечами, – обещали, например, научить Толика фехтованию.

А Ласка улыбнулась и накрыла мою руку тоненькою своею рукой, точно так же, как давеча накрывала руку прапорщика:

– Видите ли, Алексей, больше всего на свете Обезьяна ненавидит две категории людей, – она засмеялась, как колокольчик. – Он ненавидит ментов и редакторов глянцевых журналов. Я искренне думаю, что всю эту свистопляску Обезьяна придумал, чтобы перевоспитать вас обоих.

Ласка говорила так весело, что я не мог понять, шутит ли она или говорит серьезно. Я хотел взглянуть ей в глаза, но в этот миг погас свет, и все наше поместье погрузилось в полную темноту.

– Периметр! – сказал Обезьяна в темноте.

Через пару мгновений свет зажегся снова, и Обезьяна был уже в караульной комнате: искал по мониторам, где именно пленный прапорщик пытался прорвать периметр. А еще через пару мгновений мы все трое бежали по парку к тому месту, где давеча мы с прапорщиком измеряли высоту забора и выясняли, под напряжением ли проволока.

Там возле обгоревшего пенька, скорчившись, лежал на земле прапорщик, перебирал ногами, как дети перебирают ногами от высокой температуры. И хрипел: