Поезд постепенно заполнялся. В Брантфорде мужчина спросил разрешения сесть рядом с Розой.

— А сегодня прохладней, чем можно было ожидать, — сказал он.

Он предложил Розе секцию своей газеты. Роза поблагодарила и отказалась.

Потом, чтобы сосед не счел ее невоспитанной, она сказала, что сегодня и в самом деле прохладно. И стала дальше смотреть в окно вагона на весеннее утро. Здесь уже совсем не осталось снега. Кора деревьев и кустов казалась светлей, чем дома. Даже солнечный свет выглядел иначе. Он так же отличался от солнечного света в ее городке, как отличался бы солнечный свет на побережье Средиземного моря или в долинах Калифорнии.

— Какие окна грязные. Похоже, что управлению железной дороги ни до чего дела нет, — сказал мужчина. — Вы часто ездите поездом?

Она сказала, что нет.

На полях стояла вода. Сосед кивнул на окно и сказал, что в этом году талой воды много.

— Были обильные снега.

Роза обратила внимание, что он сказал «снега» — выразился поэтически. В ее родном городке говорили исключительно «снег».

— Вчера со мной случилось необычное происшествие. Я ехал на машине по сельской дороге. Я собирался навестить одну из своих прихожанок, даму, у которой больное сердце…

Роза бросила взгляд на воротничок соседа. Сосед был одет в обычную рубашку, темно-синий костюм и при галстуке.

— О да, — сказал он. — Я священник Объединенной церкви. Но я не всегда ношу пастырские одеяния. Только когда собираюсь проповедовать. Сегодня у меня выходной. Ну так вот, как я уже сказал, я ехал по сельской дороге и вдруг увидел канадских гусей на пруду. Я пригляделся и заметил, что с ними плавают еще и лебеди. Целая большая стая лебедей. Прекраснейшее зрелище. Наверно, это их весенний перелет, они перебираются на север. Восхитительная была картина. Я никогда ничего подобного не видел.

Роза не могла с восторгом откликнуться на этот рассказ о диких лебедях, поскольку боялась, что священник переведет разговор на природу вообще, а потом на Бога, как и положено священнику. Но он не стал этого делать: остановился на лебедях.

— Прекраснейшее зрелище. Вам бы понравилось.

Роза решила, что ему где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Он был небольшого роста, энергичный, с квадратным полнокровным лицом и яркими волнами седых волос, зачесанных ото лба прямо назад. Когда Роза поняла, что он не собирается переходить на Бога, она решила как-то поблагодарить его за рассказ.

Она сказала, что лебеди, наверное, были прекрасны.

— Даже не настоящий пруд. Просто лужа из талой воды в поле. Мне удивительно повезло, что лужа образовалась именно у дороги, где я проезжал. И что птицы спустились на воду, и что я проехал мимо именно в это время. Просто повезло. Кажется, перелетные птицы делают привал на восточном конце озера Эри. Но раньше мне никогда не удавалось их увидеть.

Роза постепенно опять развернулась к окну, а сосед снова углубился в газету. Роза продолжала слегка улыбаться — чтобы не показаться грубой, чтобы не выглядеть так, будто она полностью закрыта для разговора. Утро в самом деле было прохладное, и Роза сняла свое пальто с крюка, куда повесила его, войдя в вагон, и накрыла себе колени, как пледом. Свою сумку она поставила на пол, когда священник сел рядом, чтобы ему было просторней. Он стал разбирать газету на разделы, картинно встряхивая их и громко шурша. Розе показалось, что он из тех людей, которые все делают картинно. По-священнически. Он отбрасывал те разделы газеты, которые его в данный момент не интересовали. Угол газеты коснулся ноги Розы рядом с краем пальто.

Так сначала подумала Роза — что это угол газеты. Потом сказала себе: а что, если это рука? Она вполне могла вообразить подобное. Она иногда приглядывалась к рукам мужчин, к волосатым предплечьям, к сосредоточенным профилям. Она думала обо всем, что могут делать эти мужчины. Даже глупые. Например, торговец-водитель, который привозил к ним в лавку хлеб. Зрелость и уверенность манер, привычная спокойная ловкость за рулем хлебного фургона. Живот, нависающий над ремнем, не внушал Розе отвращения. В другое время Роза приглядывалась к учителю французского языка в их школе. Он был никакой не француз, его фамилия была Макларен, но Роза думала, что преподавание этого языка его обтесало и сделало в самом деле похожим на француза. Стремительные движения, желтоватая кожа, острые худые плечи, крючковатый нос и печальные глаза. Роза видела мысленным взором, как он жадно, содрогаясь, впивает неторопливое наслаждение, идеальный властитель, утоляющий свои прихоти. Розе не давало покоя желание стать чьим-нибудь предметом. Чтобы ее мяли, ублажали, умаляли, истощали.

Но что, если это рука? Что, если это и впрямь рука? Роза слегка пошевелилась, отодвинулась, насколько хватало места, к окну. Кажется, ее воображение создало эту реальность — реальность, к которой сама Роза была отнюдь не готова. Розу это встревожило. Она сосредоточилась на своей ноге, на этом участке кожи, обтянутой чулком. Розе не хватало сил посмотреть туда. Давит что-то на ее ногу или нет? Она снова пошевелилась. Ее колени были плотно сжаты и остались плотно сжатыми. Да. Это рука. Это рука прижимается.

«Пожалуйста, не надо». Роза пыталась это выговорить. Она сформировала слова в уме, попробовала их, но не смогла вытолкнуть изо рта. Почему? От стыда? От страха, что кто-нибудь услышит? Кругом было полно народу, все сиденья заняты.

Но дело было не только в этом.

Ей удалось посмотреть на соседа — не подняв головы, только осторожно повернув ее. Сосед откинул спинку сиденья назад и закрыл глаза. Рукав его темно-синего пиджака уходил под газету. Газету сосед положил так, что она перекрывала край Розиного пальто. Рука лежала под газетой, расслабленная, словно сосед вольготно вытянул ее во сне.