Все это началось много месяцев назад — быть может, прошел уже год — самым невинным образом. За воскресным завтраком Фончито, словно нехотя и не придавая происходящему особого значения, неожиданно поведал отцу и мачехе о своей первой встрече с этим субъектом.

— Я знаю, как тебя зовут, — весело улыбаясь, произнес пожилой господин. — Твое имя — Люцифер.

Мальчик воззрился на него с изумлением. Он пил инка-колу из бутылки, держа школьный портфель на коленях, и только теперь обратил внимание на этого сеньора в пустой кафешке в парке Барранко, недалеко от дома Ригоберто. За соседним столиком сидел кабальеро с седыми висками и веселыми глазами, очень худой, одетый скромно, но весьма элегантно. На господине был серый костюм и фиолетовый жилет с белыми ромбами. Он мелкими глотками пил кофе из чашечки.

— Я ведь решительно запретил тебе разговаривать с незнакомцами, Фончито! — напомнил Ригоберто. — Ты что, забыл?

— Мое имя Альфонсо, а не Люцифер, — ответил мальчик. — А друзья называют меня Фончо.

— Папа желает тебе добра, дорогой, — вмешалась мачеха. — Никогда не знаешь, что за типы ошиваются возле школьных дверей.

— Это либо торговцы наркотиками, либо похитители детей и педофилы. Так что осторожность и еще раз осторожность!

— И все-таки тебя следовало бы называть Люцифер, — улыбнулся кабальеро. Речь у него была медленная, голос хорошо поставлен; он произносил каждое слово с правильностью учителя словесности. Вытянутое костистое лицо господина казалось выбритым минуту назад. Пальцы были длинные, ногти тщательно ухожены. «Клянусь, он выглядел вполне положительным господином, папа!» — Ты знаешь, что означает «Люцифер»?

Фончито покачал головой.

— Так, значит, он сказал «Люцифер»? — переспросил Ригоберто. — Именно «Люцифер»?

— Это можно перевести как «несущий свет», «податель света», — спокойно объяснил кабальеро. «Он говорил как будто в замедленном кино, папа». — А это означает, что ты очень пригожий мальчик. Когда ты подрастешь, все девушки в Лиме будут сходить по тебе с ума. Разве в школе тебе не объясняли, кто такой Люцифер?

— Я прямо так его и вижу, я представляю, что ему было нужно, — пробормотал Ригоберто, теперь с величайшим вниманием ловя каждое слово Фончито.

Мальчик снова покачал головой:

— Я знал, что должен сразу же уйти, я прекрасно помню, сколько раз ты говорил мне, что я не должен разговаривать с неизвестными наподобие этого господина, который хотел заморочить мне голову, папа! — Фончито размахивал руками. — Но, клянусь тебе, в нем было что-то особенное — в его манерах, в его речи, — и он совсем не выглядел нехорошим. К тому же мне сделалось любопытно. В «Маркхэме», насколько я помню, нам никогда не рассказывали про Люцифера.

— Он был прекраснейшим из архангелов, любимцем Господа там, наверху. — Господин не шутил, он говорил очень серьезно, на его идеально выбритом лице читалась едва заметная добрая улыбка; кабальеро указал пальцем на небо. — Но Люцифер, сознавая свою несравненную красоту, впал в грех гордыни. Он ощутил себя равным Богу, ни больше ни меньше. Только представь себе. И тогда Господь его покарал и перевел из ангелов света в принца сумерек. Так все и началось: история, появление времени, зла — да и человеческой жизни.

— Папа, он не был похож ни на священника, ни на этих евангелических миссионеров, которые бродят от дома к дому и раздают религиозные журнальчики. Я его спросил: «Вы что, святой отец, сеньор?» — «Нет-нет, какой же я священник, Фончито, не знаю даже, почему ты так решил». И он рассмеялся.

— С твоей стороны было большой неосторожностью заговорить с ним: он ведь мог проследить, где ты живешь, — пожурила пасынка донья Лукреция, огладив его лоб. — Никогда, никогда больше так не делай! Обещай мне, мой дорогой.

— Мне уже пора, сеньор. — Фончито поднялся из-за стола. — Меня ждут дома.

Кабальеро даже не пытался его удерживать. Вместо прощания он улыбнулся самой открытой улыбкой и помахал рукой.

— Ты ведь прекрасно знаешь, кто это был, не так ли? — повторил Ригоберто. — Тебе уже пятнадцать лет, и ты должен разбираться в таких вещах, верно? Это был извращенец. Педофил. Полагаю, ты понимаешь значение этого слова, я могу и не объяснять. Разумеется, он к тебе присматривался. Лукреция права. Очень плохо, что ты ему ответил. Ты должен был уйти раньше, чем он с тобой заговорил.

— Папа, он не был похож на гомосека, — успокоил Фончито. — Клянусь тебе! Тех извращенцев, которые охотятся на мальчиков, я определяю в секунду — взгляд у них такой особенный. Даже прежде, чем они успевают рот открыть. А еще они всегда стараются меня потрогать. Этот же был совсем другой: такой воспитанный, элегантный. Ну правда, не похоже было, что у него дурные намерения.

— Вот такие-то и есть хуже всех, Фончито, — заверила донья Лукреция, встревоженная не на шутку. — Тихони, про которых не скажешь, кто они такие на самом деле.

— Скажи, папа, — сменил тему Фончито, — то, что этот сеньор рассказывал про архангела Люцифера, — это правда?

— Ну, в общем, так сказано в Библии, — смутился дон Ригоберто. — Это правда для верующих, так оно и есть. Не могу поверить, что в школе «Маркхэм» вам не дают читать Библию — хотя бы для общего развития. Но давайте не отдаляться от темы. Еще раз повторяю, сынок: я категорически запрещаю тебе всякое общение с незнакомцами. Ни угощений, ни разговоров — ничего. Ты меня понял? Или ты хочешь, чтобы я раз и навсегда запретил тебе выходить на улицу?