Шрифт:
Я уехал и уже никогда не вернулся. Родители мои перебрались в Ленинград, к месту моей службы, и через три года незачем было возвращаться в далёкий сибирский городишко. О девушке я скоро забыл, потому что отвечать на её тоскливые письма было некогда. Ещё служа во флоте, вдруг решил, что стану дипломатом, поэтому всерьёз занялся книгами, читая всё подряд, что находил в матросской библиотеке. После армии легко поступил в университет, блестяще окончил его, удачно женился на дочери городского чиновника и прекрасно зажил с ней. Моя карьера дипломата не состоялась. Страна развалилась, многие действующие дипломаты оказались без работы. Увидев это, я занялся бизнесом и скоро понял, что не прогадал: деньги сами текли ко мне. И, глядя на молодую жену, квартиру в центре города, машину на стоянке, чувствовал себя вполне счастливым человеком. И вдруг – это предложение съездить в Сибирь! В город, рядом с которым прошло моё детство. Я не смог отказаться.
Над закрытым оконцем киоска торчала надпись: «Обед», хотя время давно близилось к полднику и чувствовалось, что летний день перевалил за пик жары. Градусов двадцать пять, не больше, подумал я. Уладив с кассиршей вопрос по билету, поменяв его на ближайший скорый, сдал чемодан в камеру хранения и отправился на встречу… К кому? Зачем? Ведь всё заранее известно: уменьшившиеся в размерах улицы, осевшие дома, постаревшие, изменившиеся до неузнаваемости лица одноклассников, их глупые вопросы, вроде того, чем занимаешься, как дела? Это злит меня. Стоит взглянуть на мои туфли и часы, как становится понятно, что занимаюсь я делами, которые в двух словах объяснить невозможно. Сам не знаю, что я хотел здесь увидеть? Кого? Её, мою школьную любовь? Но смешно думать, что она по-прежнему живёт здесь, с её-то красным дипломом и талантами к журналистике! Впрочем, как знать…
Досадуя на свою внезапную сентиментальность, незнакомую и чуждую моему характеру, я хотел было остаться в сквере и никуда не ходить, но, посмотрев на часы, передумал. Пять часов до поезда, едва ли можно высидеть! Подошёл к такси, одиноко стоявшему на тихой привокзальной площади, попросил водителя, осветившего меня счастливой улыбкой, проехаться по городу и вернуться назад.
– Из наших? – вежливо спросил он, стараясь не выглядеть подобострастным.
– Нет, – ответил я неприветливо, желая избежать пустого разговора. – Пересадка.
Водитель понял моё настроение и всю дорогу молчал, не мешая разглядывать улицы, на которых почти не было прохожих. Печальное зрелище! Поездка по городу принесла одно разочарование, ради этого не стоило прыгать с поезда, подумал я, всё больше мрачнея от своей нелепой, детской выходки. Без радости взглянул на родительский дом, выкрашенный в грязно-коричневый цвет и окружённый новым забором. Там жила другая семья. Зачем мне знать это? Выйдя на минуту из машины, услышал детские голоса и жалобное тявканье щенка. Зачем мне слышать это? Всё стало чужим. Равнодушно постоял возле школы, удивляясь пустынности двора, прошёлся вдоль рынка, отметив скудность прилавков, зашёл в центральный магазин, купил минеральной воды с сомнительной наклейкой на пластмассовой бутылке, послушал, как ругаются два парня у пивной бочки, и окончательно понял бездумность своей затеи. Ни к чему всё это. Дело прошлое.
Вернулся на вокзал, забрал багаж и решил дожидаться поезда в сквере под тополем, упражняясь в игру «йо-йо», что всегда меня здорово успокаивало. Куда приятнее, чем искать прошлогодний снег или слушать чужие разговоры! Но сегодня и любимое занятие показалось мне скучным, напомнив о том, что купил я эту игрушку для моей девушки в первые пять минут, как сошёл с поезда в Ленинграде, прямо на вокзале, у трусливого фарцовщика, подбежавшего к нам, пока мы ожидали сопровождающего. Вспомнил, как хранил её тайно, собираясь отправить, а потом сам привык к игрушке.
Я устроился на скамейке, но не просидел и пяти минут. Поднявшийся ветер в считанные секунды вскружил пыль у ног, бросив в лицо горсть окурков, и небо заволокло тяжёлой завесой дыма. Смешавшись с вечерними сумерками, дым сделался похожим на ядовитые чернила, которые выпускает впереди себя кальмар, почувствовав опасность. «Тайга горит», – подумал я, вспомнив последние известия, и потащился на вокзал. «Остолоп! Настоящий остолоп! – ругал я себя, присаживаясь у окна в зале ожидания. – Так испортить командировку!»
Тем не менее оставшиеся до прихода поезда два часа пролетели незаметно. Машинально сжимая и разжимая ладонь, чтобы выпустить и снова поймать потемневшую от времени, некогда жёлтую, а теперь почти чёрную деревянную катушку, я разглядывал газетный киоск, наблюдая за тем, как к нему подходят люди, видимо работавшие на станции. Обходчики поездов в ржавой одежде, буфетчица с белым колпачком на голове, уборщица в синем халате, кассирша в форменной рубашке – все они надолго останавливались перед круглым оконцем ларька, о чём-то беседовали с сидящей внутри него женщиной и пили пиво, которое она им подавала. Буфетчица, та даже зашла для удобства в ларёк и пробыла там минут двадцать, после чего весело помчалась в сторону площади. Хозяйка ларька, маленькая женщина, одетая в тёмную юбку и белую кофточку, два раза покидала свой пост. Оставив дверь полуоткрытой, выпрыгивала из ларька, куда-то бежала и через несколько минут возвращалась назад с двумя бутылками пива в каждой руке. «Воду здесь, видимо, никто не пьёт. А газетный ларёк что-то вроде культурного центра», – подумалось мне.
В зале ожидания появились несколько человек с кульками и дорожными сумками. Нетерпение моё достигло предела, и я вышел на перрон, чтобы увидеть наконец поезд, о прибытии которого объявили по хриплому радио. Радуясь и облегчённо вздыхая, что встреча с прошлым подошла к концу, я остановился перед киоском, пристально вглядываясь в сторону запада. Показались огни электровоза, и долгожданный скорый поезд Москва – Владивосток, шипя и отдуваясь, стал медленно приближаться к перрону. В это время меня окликнул неуверенный женский голос, назвавший меня школьным прозвищем: