К середине августа дом был построен и даже с некоторыми излишествами, а именно: на коньке красовался резной петушок, стены изнутри были обмазаны глиной и оклеены старыми-престарыми газетами, которые, между прочим, занятно было читать в бинокль, слева от входной двери приютилась хитроумная винтовая лестница, ведущая на чердак; изящные оконные рамы Петр Михайлович вязал сам.

Предстояло, впрочем, оборудовать жилище, но эта задача была из простых, поскольку прежние обитатели пооставляли после себя много разного барахла; рыская по деревне, он обрел и стол, и табурет, и кое-что из посуды, и приличную, местами даже никелированную кровать. Печку-«буржуйку» Горемыкин соорудил из железной бочки из-под солярки и жестяных самоварных труб.

Теперь можно было в полную силу насладиться одиночеством и без помех предаться любимому занятию – изобретательству: Петр Михайлович в то время работал над чайником на солнечных батареях, который в проекте мог за полторы секунды вскипятить пять литров воды и ловил радиопередачи по «Маяку».

Он поднимался чуть свет, затапливал печку березовыми чурками, приготовленными с вечера, кипятил воду для кофе в эмалированной кастрюле, поскольку его уникальный чайник был еще на подходе, и вскоре садился за расчеты и чертежи. Пока он занимался своим изобретением, уже и солнце поднималось над лесом, стоявшем по ту сторону деревенской улицы как бы неприступной стеной темно-защитного цвета, и птицы заводили утренний концерт и успевали угомониться, и деревню окутывала полуденная жара. Завтракать, он не завтракал, а обедал во втором часу дня, обычно гречневой кашей с жареным луком или макаронами со свиной тушенкой (продовольствие в его глушь по средам завозила автолавка от колхоза «Памяти Ильича»), после обеда он спал, по русскому обычаю, и в завершение «умственной» половины дня делал ежедневные записи в дневнике.

Когда солнце уже помаленьку валилось к западу, Петр Михайлович шел на двор и занимался мелкими хозяйственными делами, как то починял забор, собирал сушняк для растопки, ходил по грибы, которые в обилии водились по заброшенным огородам, таскал воду из колодца, искал по привычке пустые бутылки про запас, на случай починки дома, или, на худой конец, налаживал строительный инструмент. Слова было не с кем сказать, но то-то было и хорошо. Разве время от времени в деревне появлялся егерь Семен и, проходя мимо горемыкинской усадьбы, всегда разыгрывал одну и ту же идиотскую шутку, то есть он окликал хозяина:

– Петь, а Петь!

Петр Михайлович:

– Ну чего тебе?

– Предлагаю спеть!

А так изо дня в день на десять километров вокруг стояла такая тишина и безлюдье, что он чувствовал себя единственным на земле человеком, практикующем бытие.

По вечерам, когда на деревню мало-помалу спускалась мгла, он зажигал керосиновую лампу (света тут никогда не было), устраивался у окна и, глядя на темнеющее небо, где уже проклюнулась и подмигивала ему первая звезда, точно на что-то намекала, думал о том о сем.

По той причине, что в эти минуты его охватывало необыкновенное, томительное и какое-то трогательное чувство, словно он вдруг резко помолодел, и все только начинается, и много чего прекрасного ожидается впереди, думалось Петру Михайловичу исключительно хорошо. То ему придет на мысль изобрести компактную установку, которая глушила бы телевизионный сигнал, то явится идея возрождения дворянского сословия как гаранта выживаемости страны, то вздумается выступить с законопроектом о насильственном расселении городов. И радостно делалось на душе от сознания, что вот вся держава, от Калининграда до Владивостока, дрыхнет, поджавши ноги, а он, Горемыкин Петр Михайлович, наслаждаясь одиночеством, глубоким, как сон истомленного человека, в это время мыслит за всю страну.

К добру ли, к худу, в нем постепенно развилась привычка мыслить вслух, себя же выставляя в качестве истца, себе же возражая, либо соглашаясь с самим собой. Например, одна как бы ипостась Петра Михайловича утверждала:

– Как это ни прискорбно, а все же люди не ровня друг другу и слишком разнятся-неладятся меж собой. И никакие революции, никакой марксизм не могут обеспечить одинаковые права и возможности, допустим, Эдисону и папуасу, балерине и водолазу, уголовнику и председателю колхоза «Памяти Ильича». Так всегда было и всегда будет: Ваня Голицын аристократ, тонкий художник и очаровательный человек, а Ваня Пупкин – немытая рожа, невежа и баламут; черный люд зашибает копейку и таращится в телевизор, а избранная публика безвозмездно радеет о благе народном, хотя бы только материального порядка, но это тоже подай сюда.

Другая ипостась возражает:

– Однако же, согласно преданию, Бог сотворил человека по своему образу и подобию, из чего как раз следует, что все люди в принципе одинаковы, как маковое зерно. Другое дело, что в процессе роста наблюдаются разные результаты, а в итоге вообще: часть урожая идет на выпечку, а часть – на изготовление наркоты. Точно так же и у людей: кто сидит в Совете Федерации, кто в «Крестах». И почему среди людей испокон веков ведется этот разнобой – так сразу и не сказать. Может быть, именно потому, что у нас превратное представление о благе народном: мы полагаем, что оно заключается в посудомоечной машине для женщин и средстве для ращения волос у мужчин, а на самом деле истинное благо в том, чтобы мирно разойтись по своим углам.

Одна ипостась:

– Действительно не исключено, что процесс познания еще со времен старины Архимеда принял ошибочное направление, и научно-технический прогресс, в конце концов, заведет человечество в тупик, если иметь в виду постепенное одичание народов, которое выражается в гегемонии дурня и простака. Но ведь протоимпульс был истинен и благ – освобождение человека от мышечного труда, а впоследствии даже и от умственного труда, направленного вовне, чтобы он знал только одно святое дело: самосовершенствование, укрепление сил души. Если бы дело в этом направлении и пошло, то неизбежен был бы распад так называемых трудовых коллективов и прочих сообществ как источников всяческого зла, и личность, единичность, наконец, вступила б в свои права.