Джейн смотрела на собаку с трогательным любопытством, словно маленькая девочка, впервые столкнувшаяся с миром взрослых, где царит разум и где не плачут.

— А я думала, она просто испугалась.

— Если бы она просто испугалась, она повела бы себя как ты. Бросилась бы прочь сломя голову.

Они наблюдали за собакой, собака — за ними. Джейн медленно проговорила:

— Мне не надо было отказываться от католичества.

— Прежде всего тебе не надо было его принимать.

— Церковь предназначена для таких людей, как я.

— Для тех, кто не верит в любовь?

— Для тех, кто так её страшится.

Собака сделала круг, потом исчезла за грудой обломков.

— Она вернётся?

— Конечно. Как только мы уйдём.

Джейн глубоко вздохнула, словно не в силах принять столь простое и оптимистическое обещание, и некоторое время не поднимала глаз от земли. Потом её рука поднялась и легла на его ладонь, всё ещё лежавшую у неё на плече.

— Дэн, мне нужно остаться здесь одной на минутку. Иди вперёд, ладно? Я тебя догоню.

Его встревожило и смущение, звучавшее в её голосе, и сама просьба.

— А что случилось?

— Я хочу сделать кое-что. Побыть одна. Это не займёт много времени.

— Не подходи к щенкам. Она может…

— Я знаю.

Он попытался прочесть выражение её лица, заглянув сбоку, но профиль её ничего ему не сказал. Он сжал на миг её плечи и медленно зашагал назад, в сторону еле видной отсюда гостиницы. Его одолевало любопытство, а вместе с ним странное смущение; но вот, пройдя шагов тридцать-сорок, он не выдержал — оглянулся. И был поражён: Джейн сидела на песке, спиной к нему, опираясь на одну руку и подогнув ноги; опустив низко голову, она рассматривала что-то перед собой. Дэн остановился в беспредельном удивлении; подумал — может, она молится, но стесняется встать на колени как надо, боясь, вдруг он обернётся и увидит.

Ему никогда не забыть этого необыкновенного, прямо-таки сюрреалистического зрелища: пронзительный ветер теребит меховой воротник её пальто и уголок головного платка; опустошение и руины кругом, обступившие долину холмы с угрюмыми сторожевыми башнями на вершинах, безмолвная спина Джейн, сидящей словно перед невидимой скатертью, расстеленной для пикника; и странное эхо — отзвук Тсанкави, там, на другом краю света, и Дженни, собирающая черепки в селении индейцев пуэбло. Но поза Дженни не была застывшей, она была хотя бы рационально объяснима. А Джейн казалась прикованной к месту. Это походило на в высшей степени эксцентричный рекламный кадр, из тех, что производят гораздо большее впечатление, чем сам фильм, в котором этот кадр появляется лишь мельком.

Он очень медленно прошёл ещё с дюжину шагов и снова оглянулся. Джейн уже поднялась на ноги и шла к нему. Он ждал, пытаясь по её лицу отгадать, чем она занималась. Но лицо её ничего не выражало, пока она не подошла совсем близко; тут она состроила гримаску и остановилась.

— Мои глаза выглядят хуже некуда?

Он пожал плечами и улыбнулся:

— Ветер.

Подходя к нему, она вытянула в его сторону руку, как бы побуждая идти дальше. А он ждал объяснений, как общих, так и конкретных: что она там делала, какое решение приняла, к чему они оба в результате пришли? Но всё ограничилось её рукой. Они прошли рука об руку шагов пятнадцать — двадцать в полном молчании, потом она сжала его пальцы:

— Расскажи мне об отвлекающем поведении.

— Вот тебе идеальный пример.

Её рука снова сжала его пальцы.

— Говори о чём угодно, Дэн. Только не обо мне.

Через полчаса, в гостинице, когда они снова сидели за кофе, Дэн нисколько не лучше знал, что происходит в душе у Джейн. На обратном пути они в конце концов немного поговорили о Пальмире, о том, чего не успели друг другу о ней сказать. Типично туристская беседа старых друзей — ведь они вместе учились в Оксфорде… во всяком случае, так это представлялось ему, приведённому в замешательство неразрешимой загадкой: фигура Джейн, сидящей на песке, эмоциональный взрыв, предшествовавший этому… а как быстро потом она пришла в себя! Как будто, пока она там сидела, она приняла новое, вполне ординарное решение — больше не досаждать ему «как последняя невротичка». Однако она больше не делала попыток установить между ними ту ужасающую дистанцию, что опустошила сегодняшнее утро: они как бы вернулись назад, к тем отношениям, какие установились на Ниле, к тесному товариществу. Лабиб и другие двое мужчин были здесь же, в столовой, так что нужно было играть роль; но Джейн, казалось, ушла в себя настолько, что не нуждалась в этом. Он чувствовал, как трепещет в ней та магнитная стрелка, и ему хватило ума не допытываться, куда она теперь указывает.

Это состояние длилось и тогда, когда Лабиб повёз их по окрестностям. Сначала — в захудалый крохотный оазис, где находился музей; он вернулся к машине, как только передал их в руки гида, который должен был сопровождать их всё утро. Иссохший старик в изношенном костюме, гид говорил на беглом, хоть и старомодном французском языке. Он знал своё дело, даже слегка иронизировал над тем, что говорил, и они вполне разделяли его настроение, осматривая бесчисленные каменные головы, которые древние жители Пальмиры так любили водружать на своих могилах: стена за стеной были уставлены сомкнутыми рядами голов, странно самодовольных и каких-то викторианских; множество вдов знатных римских граждан в самых парадных своих украшениях, множество серьёзного вида джентльменов, похожих одновременно на Катона 441 и мистера Гладстона. 442 Дэн наблюдал, как к Джейн возвращается её «египетская» манера поведения, её явно развлекали некоторые комментарии гида, и она охотно откликалась.

Un beau visage d'entrepot, n'est-ce pas, madame? 443 Вполне ординарное, вечное, довольно приятное лицо торгового агента.

Потом их повели к глинобитной хижине вблизи древних развалин, и вдруг — ещё один странный миг — они очутились в помещении, гораздо больше напоминающем раздевалку футбольной команды, чем что-либо другое: дурно пахнущий пар, крючки с одеждой на стенах, мужчины, закутанные в полотенца, смех. Спустились по ослизлым ступеням в какое-то подполье, к совершенно необычайному водоёму, наполненному чем-то вроде бледно-зелёного супа; это оказался один из горячих серных источников, которые поначалу и привлекли сюда римлян. Ещё с дюжину мужчин в белых трусах — их обнажённые, кофейного цвета торсы блестели от влаги — стояли в воде, от которой поднимались клубы пара. Некоторые улыбались двум иностранцам, другие поворачивались спиной. В современной Сирии, оказывается, всё ещё оставались сибариты, хоть и в подполье.