— Не проливаешься мыслями, как радостным теплым летним ливнем, все больше нудной осенней моросью? Понимаю, у тебя внутри свой камертон. Кому что, а тебе только бы себя покритиковать.

— Лучше я сама, чем другие.

— Перебори себя. Абстрагируйся от предыдущей книги. Смею надеяться, что ты преувеличиваешь ее слабость. Я знаю твою чрезмерную требовательность и строгость во всем. Помню твои отчеты в НИИ по договорам. Душу вынешь из всех, пока не добьешься идеальной точности и соответствия нормативам.

— То в науке. Надо было изъять рукопись из типографии, выждать, пока я восстановлюсь после стресса, а заодно дать книге отлежаться и начать заново убирать шероховатости, огрехи и недочеты. Но я испугалась, что если вдруг что-то случится со мной, то не успею издать. А теперь перечитываю, вижу все недостатки и злюсь на себя.

— И какой вывод? Подытожь.

— Чувствую, что отредактировать заново и переиздать мне уже не придется.

— Со всей ответственностью заявляю, что тебя не оторви, так будешь дорабатывать свое произведение до самого ссудного дня. Правильно, что за следующую книгу взялась. Я несказанно рада. Подожди, а как же твой официальный редактор? Он же обязан был сделать свою работу. Разве не так? Почему не убрал огрехи? Он хотя бы указал тебе на них.

— Редактор три месяца работал над моей рукописью. Помню день, когда он вернул ее вместе с рецензией. Тогда он сказал буквально следующее: «Тороплюсь в больницу, где от рака умирает моя единственная дочь, студентка первого курса вашего вуза». Просил, чтобы его предисловие к книге было единственным. Пообещал позвонить и договориться о встрече, чтобы побеседовать, обсудить книгу. А через три дня его не стало. Рак. Судьба обоим отмерила короткий век. А через неделю я отнесла рукопись в издательство.

Теперь, читая свою книгу, я понимаю, что редактор был не в состоянии чувствовать текст, ему удавалось только схватить его суть. Возможно, он даже не осознавал происходящего с ним. Всё это я уже «проходила» в больнице. Я не могла вспомнить даже абзаца из прочитанной страницы или в моей голове крутилось невесть что. Но мне повезло выжить… Но полностью я до сих пор не восстановилась. Так что винить или хвалить можно только судьбу.

Когда я малость очухалась от стресса, то об этом злосчастном случае с компьютером рассказала знакомым писателям, чтобы они были внимательней к своему рабочему инструменту и не напортачили себе как я, — сказала Лена, вглядываясь в черный экран окна так, будто за ним стояло ее неотвязное невезение.

— В назидание потомкам, — грустно усмехнулась Инна.

Лена горестно махнула рукой и отвернулась.

— После стресса я очень плохо себя чувствовала и думала, что больше никогда не смогу сесть за компьютер. Меня тошнило от одного только взгляда на него.

— Ох уж эта наша повышенная чувствительность!

— И потом… ты же знаешь, хотя «усердие всё превозмогает», но «одного яйца дважды не высидишь». Козьма Прутков сказал. Я подумала и не стала возвращаться к уже написанному.

— Прутков. Какая прелесть! Его абсурдистские изречения и пародии часто бывали породистыми.

— Лена, какая была поломка в компьютере? Почему он глючил? И никто за это не получил нахлобучки? — полушутя спросила Инна подругу после некоторой паузы.

— Мои знания компьютера, увы, на уровне пользователя. Конечно, хотелось бы не быть прикованной к сыну, и не приставать к нему по малейшему пустяку, только мне некогда углубляться в изучение тонкостей его работы. Но даже сын не смог объяснить, отчего компьютер «колбасило». В его обширной практике подобного не случалось. И почему компьютер не сохранял новую и даже частично стирал старую информацию до сих пор не понятно. Когда я продемонстрировала сыну странный дефект, он сменил клавиатуру, и фокусы прекратились. Может, в процессе работы появлялась какая-то несовместимость с основным блоком?

— И всего-то? Детективная история!

— Как ты доказала дефективность своего компьютера?

— Очень просто. Трижды в присутствии сына впечатывала одну и ту же фразу, а через некоторое время она бесследно исчезала.

— А почему раньше не обнаружила потери в тексте?

— Во-первых, я не возвращалась к уже отредактированным страницам. Во-вторых, даже если и замечала, то не верила своей памяти. Ты же знаешь, какая она у меня после болезни. Я успокаивала себя тем, что устала и не чувствую текста. Такое со мной нередко случалось по вечерам. Да и сын шутливо утверждал, что это мои фантазии, и даже поддразнивал лишь только я заводила речь о потерях текста. И я отступала. И поделом мне. Надо было настаивать на проверках. А теперь сын сам в шоке.

Ты же знаешь мою невезучесть, Я повисаю на крючке даже чужой беды. Со мной происходят вещи, которые ни в коем случае невозможны с другими. Только ко мне в полупустом автобусе подсаживается какой-нибудь гад. И отделавшись от него, я испытываю чувство схожее с тем, когда долго болея, вдруг выздоравливаю. Именно меня обвешивают на рынке и поражаются, если я напористо возражаю. Аура моя такая? Беззащитность что ли от меня исходит, та, которая глубоко сидит во мне, которую я прячу.

— Ставишь на седьмую лошадь — на твое счастливое число, — а она приходит седьмой? — усмехнулась Инна. — В этом мы с тобой разительно схожи.