Формы радовали взгляд, компактные и пропорциональные. Аккуратные щиколотки и грудь, которой совсем мало оставалось до пышности.

Мы мчимся в метро под Токио, она сидит напротив меня и с отсутствующим видом поигрывает кожей у подбородка. Мягко оттягивает ее, снова и снова проверяя упругость, — мы останавливаемся и мчимся к следующей станции.

Двенадцать миллионов человек у нас над головами ищут счастья, выжимают из собственных жизней все лучшее, а она думает об упругости подбородка и годах, что наступят — непременно наступят. Как станция, к которой мы сейчас мчимся.

Добро пожаловать на станцию Ёцуя.

Просто еще одна остановка в пути.

Вчера вечером кто-то постучал в кухонную дверь этого одноэтажного домика, что стоит в Южной Монтане у реки Йеллоустоун, которая течет в Миссури, затем вместе с ней в Миссисипи, потом в Мексиканский залив их последний дом, такой далекий от гор, кухонной двери и позднего вечернего стука.

Я что-то готовил. И не сразу сообразил, что в кухонную дверь стучат. Друг, с которым мы болтали в этой самой кухне, успел открыть до того, как я сдвинулся с места. Я был слишком занят сковородкой, полной грибов и куриного мяса.

Я ждал, когда эти люди войдут в кухню и станет ясно, кто они и чего хотят. Еще я удивлялся, почему они не постучали в переднюю дверь. До нее ведь ближе — до передней, так сказать, двери этого дома. Она прямо на дороге. Я вообще не помню, чтобы кто-нибудь, да еще вечером, обходил дом и стучал в кухонную дверь. Может, когда-то раньше и было, давным-давно, но я тогда здесь не жил.

Эти люди так и не появились в кухне. Они постояли на заднем крыльце, крайне быстро поговорили о чем-то с моим другом, потом он закрыл дверь, люди ушли, а я их так и не увидел.

Слова их звучали совсем по-детски:

— Добро пожаловать в Райскую долину.

Больше я ничего не расслышал.

Друг держал в руках маленькую желтую брошюрку.

— Кто там был? — спросил я.

— Девочки, зовут нас в церковь.

В самодельной желтой брошюре перечислялись все церкви долины.

В простой брошюрке, радостно отпечатанной на мимеографе, назывались имена священников, их телефоны, какие службы проходят в каких церквах и когда.

На желтой обложке переводная картинка с цветами, и в компанию к ней — трогательная цитата из «Послания к Колоссянам».

Друг сказал, что девочкам лет десять-одиннадцать. Я их не видел, но как же здорово, что этим осенним вечером они пришли звать нас в церковь. У них добрые сердца. Я желаю им в жизни всего самого лучшего и счастливого пути, как реке Йеллоустоун, что уходит в Мексиканский залив — свой далекий дом и будущее.

Эти дети тоже куда-нибудь уйдут.

День жаркий, и юный священник, открыв дверь церкви, едва не сбивает меня с ног. На нем черная рубашка с короткими рукавами. Может, у священников такая летняя форма? Понятия не имею, но день сегодня теплый.

— Уже заняли! — восклицает священник и сердито смотрит на припаркованные перед церковью машины. Свободных мест нет. Он топает ногой по тротуару, словно маленький мальчик в траурной одежде.

Сердито трясет головой.

— Было же минуту назад! — говорит он. — Надо ехать на другую стоянку, — сообщает он второму священнику, который вслед за первым выходит из дверей церкви и ничего не отвечает.

Надеюсь, в раю всем хватит места для парковки.

Когда бы — а речь идет о семи годах, — когда бы я ни позвонил по телефону некоему приятелю, он всегда дома. За эти семь лет я звонил ему шестьдесят или семьдесят раз, и он всегда сам снимал трубку.

В моих звонках нет никакой закономерности. Они возникают абсолютно случайно. Я звоню, когда мне хочется. Палец тычется в семь дырок на телефонном диске, и голос моего приятеля автоматически отвечает:

— Алло.

Ничего важного в наших разговорах нет, важно другое: он всегда дома. Иногда по утрам, иногда вечером.

Он говорит, что ходит на работу, но где доказательства? Он говорит, что пару лет назад женился, но я ни разу не видел его жену, и она никогда не снимает трубку.