– Tout ce que j'ai eu de chance dans ma vie m'est venue de votre famille [39] .

Он снова поставил на нуль и выпал нуль – я не последовал его примеру. Вернув мне фишку, он сказал:

– Простите. Я должен уйти. Мне очень хочется спать.

Я смотрел, как он выходит из salle [40] . У него теперь фишек больше чем на триста долларов. Совесть моя чиста. И хотя он, безусловно, очень черный и очень большой, нехорошо, по-моему, было звать его зверем, как это делала мать.

Но почему-то, когда он ушел, атмосфера в salle стала беззаботнее. Все мы принялись играть по маленькой, для забавы, ничем не рискуя и выигрывая разве что на выпивку. Я довел свой выигрыш до трехсот пятидесяти долларов, а потом проиграл сто пятьдесят из них только для того, чтобы позлорадствовать, что проигрывается и толстяк с сигарой. После этого я бросил играть. Меняя фишки на деньги, я спросил кассира, кто эта молодая дама.

– Мадам Пинеда, – сказал он. – Она немка.

– Не люблю немцев, – разочарованно произнес я.

– Я тоже.

– А кто этот толстяк?

– Ее муж, посол. – Он назвал маленькое южноамериканское государство, но я тут же забыл какое. Когда-то я умел различать южноамериканские республики по почтовым маркам, но подарил свою коллекцию в колледже св. Пришествия мальчику, которого считал своим лучшим другом (и давно забыл, как его звали).

– Да и послы мне не очень-то нравятся, – сказал я кассиру.

– Они – неизбежное зло, – ответил он, отсчитывая мне доллары.

– Вы считаете, что зло неизбежно? Тогда вы – манихеец, как и я.

Наш богословский спор на этом закончился, потому что он не воспитывался, подобно мне, в иезуитском колледже, и к тому же нас прервал голос молодой женщины.

– Как и мужья.

– Что мужья?

– И мужья – неизбежное зло, – сказала она, кладя свои фишки на стойку.

Мы восхищаемся несвойственными нам добродетелями; меня поэтому всегда привлекала верность, и я чуть было сразу же не ушел от этой женщины навсегда. Не знаю, что меня удержало. Может быть, я угадал в ней по голосу другое качество, которое меня привлекает в людях, – отчаянность. Отчаянность и правда – родные сестры; исповеди, которую произносят с отчаяния, можно верить; и так же, как не всякому дано исповедоваться на смертном одре, отчаянные поступки могут совершать лишь немногие – вот я, например, на это не способен. А она могла – и это поднимало ее в моих глазах. Уж лучше бы я послушался своего инстинкта и ушел – тогда бы я ушел от множества терзаний. Вместо этого я подождал у дверей зала, пока она не получила своего выигрыша.

Она была одного возраста с той женщиной в Монте-Карло, но время изменило соотношение наших лет. Та женщина по годам могла быть моей матерью, теперь же я так постарел, что годился в отцы этой незнакомке. Она была смуглая, темноволосая, маленькая, нервная – я никогда бы не подумал, что это немка. Она подошла ко мне, пересчитывая деньги, чтобы скрыть смущение. Отчаянно закинув удочку, она теперь не знала, что делать с тем, что попалось ей на крючок.

– Где ваш муж? – спросил я.

– В машине, – ответила она, и, выглянув за дверь, я впервые увидел «пежо» с дипломатическим номером. На переднем сиденье сидел тучный человек и курил длинную сигару. Плечи у него были широкие, квадратные. На таких плечах удобно носить плакаты. Спина была похожа на стену в конце тупика.

– Где я смогу вас увидеть?

– Здесь. Снаружи, на стоянке машин. Мне нельзя приехать к вам в гостиницу.

– Вы меня знаете?

– Я тоже умею наводить справки.

– Завтра вечером?

– В десять. Мне надо вернуться домой в час.

– Ну, а теперь он не захочет узнать, почему вы так задержались?

– У него необыкновенное терпение, – сказала она. – Без этого дипломату нельзя. Он высказывается, только если политическая ситуация для этого созрела.

– Почему же вам надо быть дома в час?

– У меня ребенок. Он всегда просыпается около часа и зовет меня. Такая у него привычка, дурная привычка, конечно. Его мучат кошмары. Мерещится, что в доме разбойники.

– У вас один ребенок?

– Да.

Она дотронулась до моего плеча, но в это время посол в машине правой рукой нажал на клаксон, дважды, но без особого нетерпения. Он даже не повернул головы, не то он бы нас увидел.

– Вас требуют к себе, – сказал я и, впервые предъявив на нее права, обрек себя на это и дальше.

– Наверно, уже скоро час. – И она быстро заговорила: – Я знала вашу мать. Она мне нравилась. Вот это был человек. – Она пошла к машине. Муж, не поворачиваясь, отворил ей дверцу, и она села за руль; кончик его сигары светился возле ее щеки, как сигнальный фонарик на краю дороги, где идет ремонт.

Я вернулся в гостиницу; на ступеньках меня поджидал Жозеф. Он сказал, что полчаса назад явился Марсель и попросил дать ему комнату на ночь.

– Только на одну ночь?

– Он говорит, завтра уходит.