Чувствуя, что сейчас меня вырвет прямо на людей, я стала на коленях протискиваться к ближайшей – передней двери. И тут же прозвучал грубый оклик милиционера:

– Эй! Куда, бля?

Я не могла ответить. Я знала, что стоит мне открыть рот, как из меня просто хлынет. А милиционер уже поднял дубинку и с готовностью ждал, когда я к нему приближусь. Но тут автобус остановился, двери открылись, и волна свежего воздуха задержала мой приступ.

Милиционер спрыгнул с подножки автобуса и весело сказал снаружи:

– Выходи по одному, демократы фуевы! Герцена нет среди вас?

Оказалось, мы ехали не так уж долго – до улицы адмирала Нахимова – и приехали в соседнее с «Водным стадионом» районное отделение милиции. Группа оперативников и парней в бушлатах, стоявших у входа в райотдел, громко заржала шутке милиционера насчет первого русского демократа – Герцена.

Я с трудом поднялась с колен, зацепила карманом плаща за дверную ручку автобуса и буквально выпала на улицу. И тут же ринулась в сторону, согнулась и открыла рот.

– Эй! Здесь не блевать! – крикнул кто-то из милиционеров.

– Ничё, потом сама же и вытрет! – сказал еще кто-то.

Я утерла рот рукой и вслед за каким-то прихрамывающим парнем пошла к крыльцу. «Почему-то все отделения милиции имеют крыльцо», – подумала я и вдруг поплыла от очередного головокружения и поняла, что падаю, падаю головой на крыльцо.

И я бы упала, если бы чьи-то руки не подхватили меня, не задержали падение. И выпрямили меня, и прислонили к чьему-то плечу, и буквально взволокли на крыльцо…

– Что-то я вас не знаю. Вы откуда? – Внимательные серые глаза плыли передо мной, заглядывая мне в лицо. И тонкие руки мягкими пассами двигались над моей головой, словно ощупывая ее с расстояния двух-трех сантиметров. – Слава Богу, все кости целы… У вас сотрясение мозга, но небольшое, а тошноту я сейчас уберу…

Он то приближался, то уплывал – высокий худой мальчик, на вид не старше семнадцати, только глаза смотрели взрослее. Его руки двигались над моей головой заторможенно-опоясывающими пассами – а потом словно стряхивали с себя на пол что-то невидимое, захваченное из воздуха над моей головой. Но головокружение действительно прекратилось, и этот мальчик перестал плавать в воздухе – оказалось, что он стоит передо мной на коленях. Вокруг, на полу милицейского коридора и на скамье вдоль стены, плотно сидели арестованные – человек 50–60. В ожидании вызова на допрос кто-то, нянча ушибленную руку, матерился и раскачивался, как мусульманин на молитве. Женщина лет сорока с большой кровоточащей ссадиной на лбу громко просила: «Воды! Мне надо запить лекарство! У меня диабет!» – и какая-то девушка протянула ей термос с чаем. Но при этом – хотя сидели мы на грязном полу и хотя чуть ли не у всех на лицах были синяки, а куртки и плащи либо в грязи, либо порваны, – при всем этом в коридоре не было ощущения арестантской угнетенности или отчаяния. Наоборот! В дальнем углу коридора кто-то громко рассказывал анекдоты про «чукчу», и там возбужденно хохотали… Какой-то молодой парень держал на коленях красивую, как кукла, трехлетнюю дочку с большим голубым бантом и наизусть рассказывал ей «Маугли»… Ближе ко мне молодая пара стояла у стены и вслух с издевательским выражением читала милицейскую стенгазету:

– «Хорошее пополнение получило наше отделение за счет воинов, вернувшихся из Афганистана…»

Слово «хорошее» они произнесли с таким сарказмом, что все вокруг расхохотались.

– А вот еще! – продолжали эти двое. – «Уже почти год, как сионистские каратели пытаются автоматными очередями, гранатами со слезоточивым газом, дубинками и прикладами остановить массовые манифестации палестинцев. Однако…» Слушайте, слушайте: «Однако хорошо известно, что никакие зверства не могут усмирить волю восставшего народа!» Это же просто про нас, а?..

И вообще я теперь увидела, что все они какие-то несерьезно-молодые и возбужденно-веселые. Как будто этот арест для них – доблестное приключение, а шагающие через их ноги милиционеры, то и дело уводившие на допрос очередного арестованного, ничто и никто. Курят, смеются, громко перекликаются – короче, выпендриваются друг перед другом…

И, представьте себе, это помогало: то ли от всеобщего настроения лихости, то ли под пассами молоденького хилера я как-то успокоилась и ощутила, что даже боль в затылке меня отпустила. Но тут разорванный рукав его вельветовой куртки задел меня по лицу…

– Извините, – сказал он. – Вы из «Гражданского достоинства»?

«Да ведь это же те самые демонстранты с Тверского бульвара, которых в „Дежурке“ Петровки решили „стыкнуть“ с „Памятью“, – вдруг подумала я. Интересно, что всего час назад, когда я видела их на экранах мониторов в МУРе, они казались мне словно в другом мире – телевизионном, что ли? Во всяком случае, у меня не было ощущения, что это живые люди, у которых может идти кровь или которым нужно вовремя принимать лекарство, потому что у них диабет. Ну кто же идет на демонстрацию с диабетом или трехлетним ребенком! Но оказалось, что от меня до этих людей из телевизора – просто рукой подать.

– Вы, должно быть, из «Гражданского достоинства» или из группы «Доверие», – продолжал мой юный лекарь. – Потому что «демократов» и «народников» я всех знаю.

Я промычала в ответ нечто неясное, показывая на разбитую губу – мол, говорить мне больно.

– Ладно, молчите, молчите, – сказал он. – Это я так спрашиваю, потому что первый раз вас вижу. А может, вы из Прибалтики? Плащ на вас импортный. Жалко – порвался. В Прибалтике, конечно, такого зверства нет, как у нас в России?

– Пол… Полтава, – произнесла я.