— …Вы ведь не собираетесь идти просто так… я хочу сказать, в одной…

— Конечно же, нет. Вот видите, как вы плохо обо мне думаете. — Она ныряет в глубину комнаты, отыскивая платье.

— Что вы, я вовсе не думал… Вы меня еще слышите?

Ответа нет. Тут и его окно пустеет. Закрываются два окна, бесшумно открываются две двери и так же бесшумно запираются. Два человека, затаив дыхание, слушают где-то в горле биение своего сердца.

Ночью усадьба выглядит, как и всегда об эту пору. Липе Кляйнерман ворочается без сна в воспоминаниях молодости. У смотрителевой жены приступ кашля. Служанка винокура штопает чулки. Сам винокур играет с управляющим в карты.

— Сорок! У тебя что, козырей больше нет? Ты почему не кроешь!

— А ты сдал мне всего три карты.

— Погляди, у меня шесть. А где остальные?

Некоторое время они препираются, потом смеются, потом лезут под стол за недостающими картами. Фрида Венскат при оплывающей свече читает романы, «Ласточка-касаточка», превосходные романы для семейного чтения, сто выпусков. Лошади на конюшне лязгают цепями в своих денниках. Мычит корова, которой пришла пора телиться. В замковой кухне две служанки не дают друг другу уснуть, рассказывая страшные истории.

— Он вскорости позвонит, чтоб принесли ему ночной чай, так сегодня пойдешь ты, — зевая, говорит одна. — Не могу я каждый вечер… Я, знаешь, как устала. О, господи… А ему все мало, все мало.

— А ничего, что я пойду? — спрашивает другая, загораясь жаждой приключений, и вздрагивает всем телом. — Где хоть его пижама-то ночная лежит, если он прикажет подать?

— А-а-а, — зевает первая, — она лежит сложенная у него на подушке. Ну, сама увидишь…

Над крышей амбара, словно птичьи тени, шныряют летучие мыши. В живой изгороди шныряют мыши-малютки. Бузина издает по-ночному густой запах. В замковой кухне дребезжит звонок.

Фердинанд и жена управляющего бредут по парку. Они молчат. Они сейчас словно дети, которые украдкой трясут полную зрелых плодов яблоню: плоды падают в траву, но карманы у детей слишком маленькие, туда их не сложишь.

— Прекрасная ночь, — бойко говорит она и смотрит ввысь, поверх его головы.

— Да, — говорит он, зябко передергиваясь. И прячет одну руку в карман своего черного пиджака.

Она воспринимает этот жест как некое откровение.

— У вас замерзли руки?

Он снова вынимает руку из кармана.

— Нет, не могу сказать, чтобы замерзли, это скорей такая привычка.

Она хватает его за руку, она чувствует трепет этой руки.

— Да, рука и в самом деле не холодная, но какая у вас мягкая кожа, какие тонкие пальцы, ну, прямо детская ручка.

— Да, да… — Он позволяет ей мять и тискать свою руку, будто носовой платок.

— Ах, если бы вы были моим деточкой, моим большим сыночком!

— Кха-кха, кхм-кхм, угум.

Она сама смеется над своей выдумкой.

— Уж тогда бы, наверно, никто не возражал, что мы тут гуляем…

— А сейчас разве кто-нибудь возражает, я хочу сказать, сейчас разве нам может кто-нибудь помешать?

— Нет-нет, конечно, нет, но приходится помнить… впрочем, знаете что? Гравий здесь очень громко скрипит, а скрип может нас выдать, не лучше ли нам сесть на скамью? — И, не дожидаясь ответа, она тащит Фердинанда за собой на скамейку среди кустов. Это скамейка Лопе возле клумбы с розами. С ума она сошла, эта жена управляющего!

Она простукивает все закоулки своего сердца, где друг подле друга покоятся в недоумении запыленные романы девичьих лет вперемежку с впечатлениями и разочарованиями супружеской жизни, вперемежку с букетиками фиалок и мешками для творога, вперемежку с досками для сыра и суммой, необходимой для покупки собственного поместья. То, что мы видим сейчас, это начало самого обыкновенного любовного приключения, самой банальной интрижки, а не какой-нибудь неземной страсти с изысканными соблазнами. Такие интрижки растут буйно, как сорняки, но господин конторщик, но бледный Фердинанд, взбаламученный своей детской любовью, ощущает в сердце присутствие высших сил.

Полнокровная, пылкая особа, что сидит сейчас рядом, сжимая его руки и глядя на него требовательным взглядом, — это человек, еще не завершенный, это кусок, доверенный ему, Фердинанду, книжному червю, искателю душ для дальнейшей обработки.

— Вам знакомы страдания молодого Вертера?

— Это уж не тот ли молодой книготорговец из Ладенберга, что временами вас навещает?

— Нет, это любовный роман, написанный Гёте, хотя назвать это просто любовным романом нельзя, это скорей история одного разочарования.