Под душем он немного взбодрился, но вместо завтрака и ритуала с телевизором, теперь, наверное, уже бессмысленного, он направился в студию, чтобы оценить в дневном свете полотно, которое, казалось бы, полностью закончил ночью.

И замер, поражённый творением собственных рук. Безусловно, ему был отчётливо ясен каждый вплетённый в канву символ, каждая изломанная линия отвечала движениям его души, но всё же он видел всё это в совокупности как-то по-новому. Пусть даже и не улавливал пока что, в чём именно скрывалась новизна.

Среди переплетения красок ясно просматривалась фигура человека, однако стоило вглядеться, как она раскладывалась на другие образы, точно включала в себя мир и одновременно разбивала его на осколки. Замерший в прямоугольнике холста облик запрокинул голову, будто устремил взор в небо, но Доминик не изобразил там ничего, что напомнило бы о небосводе. Нет, там были клочья, обрывки города, и человек, герой картины, падал, падал, глядясь в них, словно бы искал зеркала.

Тёмные тона, насыщенные, но приглушённые, очаровывали и манили к себе. Вэйл уже видел, какую подсветку нужно обеспечить, слышал мелодию, которую непременно попросит крутить в зале с этим полотном. И Анхелика не откажет. Она сумеет оценить эту глубину, эту тьму, словно выступающую за края полотна… А напротив должна висеть The Light. И они, точно непохожие близнецы, будут взирать друг на друга, создавая совершенный контекст для воспринимающего.

Зазвучала мелодия мобильного, и Доминик неохотно выскользнул из своих представлений. По всему выходило, что уже была пора ланча, раз уж кто-то рискнул набрать его номер. Жаль, что телефон не остался в гостиной, как обычно.

Чуть нахмурившись, Вэйл посмотрел на экран — Мадлен, и первое, что ему захотелось сделать, так это бросить трубку. Что же ей нужно, почему она так настойчива? Он решил позвонить ей ближе к вечеру, но она смешала все планы.

— Да? — спросил он, нажав на кнопку и снова взглянув на картину.

— Ты слышал?! — её голос разрушил спокойствие, которое Доминик чувствовал, поражённый своим творением.

— Что именно? — наверняка она уже не помнила, как он не любил подобный тон.

— Федералы описали предположительный облик убийцы, Доминик, — теперь она выговаривала ему, точно он был виновен. — Подозрительно похожий на тебя человек.

— Ничего не знаю об этом, — внутри вскипал гнев, но Вэйл не позволил ему прорваться наружу. — Наберу Эдгару…

— Он тоже этим занимается?.. — Мадлен как будто бы была озадачена. Она помолчала немного, прежде чем добавила: — Тебе нужно быть осторожнее. Стоит им положить на тебя глаз, и они уже не отцепятся.

— Почему? Я ведь никого не убивал, — его раздражало то, что он не до конца понимает мотивы других людей, и спросить у Мадлен было лучшим вариантом. — Почему вдруг?

— Ты всегда был потрясающе глуп в этих аспектах. Чем громче дело, тем больше они снимут сливок, Доминик. А если убийцей окажется кто-то вроде тебя, фигура публичная, таинственная и словно стоящая в стороне, это будет выгодно всем — прессе, федералам, несчастной полиции, которая столкнулась с кем-то, кто им точно не по зубам. Крупная жертва — то, что они любят. Твоя же проблема в том, что ты ещё и не сумеешь защититься.

— Гиены, — отчего-то сказал он вслух. Мадлен засмеялась — нервно и резко.

— Да уж, точное сравнение.

— Зачем ты следишь за этим? Зачем сообщаешь мне? — теперь ему хотелось просчитать и её мотив.

— Потому что всё ещё люблю тебя. Этого тебе тоже не понять, — и она бросила трубку.

Может быть, у неё не нашлось сил продолжать разговор, а может, это была всего лишь извечная привычка. Но Доминик на этот раз всё же почувствовал себя прерванным на полуслове, хотя и не собирался что-то говорить.

В любом случае, он был выжат до дна. Плод его трудов прекрасен и с утренним светом, поэтому можно было отправляться готовить ланч.

Доминик сделал фотографию картины на мобильный и переслал Алексу, ничего не объясняя. Пусть сам выскажется первым. Эта маленькая игра, тоже походившая на ритуал, немного успокоила ему нервы.

***

Ближе к вечеру Доминик вспомнил о том, что необходимо позвонить Эдгару. Он должен был быть в курсе, о чём именно говорила Мадлен. Если, конечно, она не придумала. Раньше он не замечал за ней лжи, но иногда — он это знал точно — она могла недорассказать, утаить или же просто передёрнуть.

Однако набирать знакомый номер Доминик не спешил, внезапно поймав себя на мысли, что боится беседы. Странное ощущение, почти иррациональное, точно он опасался узнать совершенно невероятную правду. Будто бы Эдгар мог сказать ему: «На самом деле я уверен, что это ты». И в миг произнесения эти слова немыслимым образом стали бы истиной.

Доминик в который уже раз решил, что больше не жаждет ассоциировать себя с «первым». Даже прозывая его Творцом, он не хотел теперь проникать в него глубже. Но, наверное, было поздно, потому что эта бездна оказалась схожа с зыбучим песком. Она готовилась поглотить его целиком. Проглотить и превратить в самое себя.