Меняются времена: раньше в литературе упоминали о "садистах", на сегодня о них забыли, их заменили "педерастами". Но отклонение от нормы остаётся.

Сколько в живых осталось следователей от тех времён? И были такие "отщепенцы" из следователей, кои не совсем "добросовестно выполняли порученную им работу по выявлению скрытых врагов"?

Ничего не знаю из бесед отца с дознавателями сорок седьмого года. Или всё же отца спасала медаль "За отвагу", кою он заслужил, воюя в составе полка тяжёлых гаубиц? Нужно молиться командиру, коему "свыше" запретили представлять отца к "герою"? Как теперь узнать об этом? Каким болваном был, когда, имея возможность всё знать о родном отце, всё же слушал "отчимов"? Вот так всегда.

В "Прогулках с бесом" упоминал о том, что профиль лица родителя чем-то напоминал "вождя всего советского народа". Отец рассказывал, что были "шутники" из немцев, кто изображая пистолет, выставлял указательный палец в сторону отца и пугал:

— Stalin! — и делал губами:

— Пу-пу! — или и советские следователи видели в отцовом лице сходство с лицом "отца народа" поэтому и были "милостивы"?

Отец продолжил работу, как и в оккупацию, на "железке". Чего меняться? Что ещё он мог делать? Чем "хлеб насущный" добыть? Железка всё та же, нового ничего… Руководство железной дороги, долго не раздумывая, посоветовало отцу отправиться подальше "с глаз долой" в "командировку" на Урал:

— С кондукторами на Урале трудно — как-то сказал отец.

Сегодня могу иронизировать на тему о нехватки кондукторов на одном из отделений дороги Южного Урала, а тогда только радовался:

— Опять куда-то едем! — о том, что простейшая отцова работа не могла выполняться жителями Урала сказка для детей — я не задумывался. Да, но кто помогал осуществлять эту сказку тогда? Почему отца простым, обычным манером, не отправили в лагерь всё на том же Урале? Полярном? Тайны, сплошные тайны… "мадридского двора"

Мать не поверила в "командировку" и поставила "знаки препинания" на место:

— Да ссылка это! — чего взять с воспитанницы приюта! Но привычная к путешествиям она ни минуты не раздумывала: ехать ли нам всем семейством, или остаться в монастыре?

Не было у нас эвакуации в 41, была "командировка" на Урал в 47.

Между отцовым объявлением о предстоящем путешествии, и вечером, когда пришла полуторка за нашим, как и прежде, скудным и убогим скарбом, прошло не более трёх суток. Всё совпадало: солнце висело в закате точно на таком же расстоянии от земли, как и тогда, когда мы бежали на запад. И вот она, та самая станция! Здравствуй, милая! Родная и прекрасная! С ароматом горящего угля и мазутной смазки в буксах вагонов. Здравствуйте, вагоны! Видно, мне никогда не расстаться с вами, родные вы мои! — думал и в восторге разглядывал состав из теплушек в две колёсные пары каждая. Но ошибся: нас погрузили в большие "пульмановские" вагоны.

— Здравствуй, Василь Василич! Здравствуй, Крайродной! Как без тебя, куда без тебя! Как могло быть такое, чтобы Урал обошёлся без тебя? Как это могло быть, чтобы отца власть высылала из родного города, а тебя — нет? Милые мои вражеские прислужник, коллаборационисты проклятые, скажите, какая "планида" вас щадит!? Работать на немцев и уцелеть, когда немецких прислужников на оккупированной территории истребляли, удрать с ними безболезненно в Рейх, пробыть там малый срок и вернуться целыми — настоящая фантастика! Вернуться в "край родной" не потеряв головы и не получив ни единой царапины на теле, а о душевных царапинах в те годы ничего не знали, пройти повторное "очищение" и отделаться всего только высылкой на Урал — вторая часть всё той же фантастики! Дать "разъяснения о причинах везения" не смог бы ни один начальник районного отдела Министерства Государственной Безопасности!

А я — берусь: пожалуй, те немцы, что пугали отца его портретным сходством с "вождём советского народа", были правы: они могли "стрелять" в отца, но позволил бы себе такое рядовой следователь МГБ!? Что вызывал "сталинский" профиль отца у "родных" дознавателей? Не страх: "ба, вылитый "вождь"! Вождя ли допрошу!?

Я радовался предстоящему путешествию. Чего взять с потомка немецкого прислужника! Всё и в раз забыл, сукин сын! Забыл закуток между печью и стеной кельи в краю родном, где ночами, при коптилке, читал книги до слепоты; забыл монастырь, где вырос; куда-то отодвинул шикарную липовую монастырскую аллею. Отошла в сторону и девочка, которой пересказывал в лицах год тому назад "Сказки дядюшки Римуса". Забыл вмиг родину, сволочь!

Что было впереди? Дорога! Новая дорога, дорога на Восток! Меня везли туда, куда совсем недавно стремились полчища отцовых работодателей. Снова мы в полном составе ехали в пульмановском вагоне в места недавнего устремления наших врагов. Радовался предстоящему путешествию. Чего с меня взять! На Павлика Морозова я тогда явно не тянул!

Для разжигания "великого костра любви" к родному отечеству в сердцах мальчиков и девочек не позже восьмилетнего возраста, их необходимо возить по просторам отечества, и не в классных вагонах с туалетом, а в теплушках. Большой пульмановский вагон летом — уже роскошь. Только тогда, и ни в каком ином возрасте, в их сердцах навеки поселяется восторг от увиденных красот отечества. Попутная просьба к тем, кто будет перевозить в вагонах детей:

— Не показывайте им такие места, где им никогда не придётся жить. Например, не нужно им видеть Тирольские Альпы в Австрии, это лишнее.

Провезите меня по железнодорожному мосту через Миссисипи или Дунай — такой переезд восторга не вызовет потому, что в юности далёкой я уже проезжал Волгу. Когда товарняк с переселенцами въехал на первый пролёт моста, то кто-то в вагоне сказал:

— Волга… — и тут же ужасный, мой отвратительный, контуженный отечественной бомбой мозг, суёт не к месту чужие слова на родную мелодию: