Все детали пейзажа учтены. Теперь остается вдохнуть в картину жизнь.

«Кадиллак» подрулил к тротуару. Отец, подавшись вперед, произнес, не вынимая изо рта сигары, тоном официальной почтительности, каким в Фернвуде принято обращаться к женам:

— Как тебе этот, Таша?

Мать не отрываясь смотрела на дом. Агент, звали которого Хови Хэнсом, тоже глядел на тот дом, но мне было видно, как его физиономия становится все напряженней. Мне был виден его профиль и краешек глаза. В этом деле мы были с ним заодно, только он этого не понимал, или понимал, но не подавал вида. На меня если и поглядывал, то редко, да и то как на мелочь всякую: мол, козявка, а соображает.

— Ну что, Таша, может быть, взглянем? — настойчиво спросил Отец. Сам заводясь, он, казалось бы, все вокруг приводил в движение; такое у него было свойство.

— Я понимаю, Таша, ты устала, но ведь мы все равно уже здесь оказались, и мистер Хэнсом огорчится, если мы не заглянем. Верно, мистер Хэнсом?

Скулы мистера Хэнсома напряглись, агент с улыбкой повернулся к моим родителям. В его улыбке застыл едва уловимый, немой крик, однако родители этого так и не заметили — какая-то напряженность повисла между ним и ими, скрытая, тягучая.

— Да, мне бы очень хотелось провести вас по этому прелестному дому, — произнес мистер Хэнсом. — Ключ у меня, разумеется, при себе…

— Ну что, Таша?

Пауза. Наконец Нада издала глубокий вздох с видом безнадежности, словно эти двое силой завлекли ее сюда и теперь ей уже ничего не остается, как покориться их глупой прихоти. Она молча нажала ручку, отворила дверцу (тяжелую, массивную, как дверь крепостных ворот), перед нами нервно мелькнуло ее горящее на морозе ухо — вернее, самый его кончик — сквозь темные пряди волос.

— Вот мы и решились. Чудно, чудно! — сказал Отец, весело потирая руки.

Мы все вышли и направились к дому.

— Но прежде всего мне хотелось бы знать, какова стоимость, — поинтересовался Отец.

— Как видите, здесь три этажа, и еще, разумеется, есть бассейн, и купальня, и автоматическая противопожарная система…

— Итак, стоимость? — вежливо повторил Отец.

— Восемьдесят тысяч пятьсот, — выпалил мистер Хэнсом и угодливо, с нажимом, добавил: — Налог, вы просто не поверите… и совершенно изумительное соседство…

Я нагнал Наду, и мы с ней пошли вперед. Я видел то, что те двое видеть не могли: щеки у Нады слегка горели, а ноздри трепетали, словно учуяв в воздухе что-то запретное. Это ее состояние мне было знакомо. Кинув на меня взгляд сверху вниз, Нада сказала:

— Вытирай хорошенько ноги!

Сказано было просто так, даже без тени вызова, — она обронила эти слова, и это означало, что она помнит о моем существовании и что держит меня под контролем. Ну и еще она как-то разок положила мне руку на голову, давая понять, что все в порядке. Позади с видом следопыта вышагивал Отец, рядом, задыхаясь после подъема, плелся Хови Хэнсом.

Мистер Хэнсом отпер парадную дверь, и мы вступили в отделанный кирпичом тамбур, затем он отпер вторую (то были двери французского типа), и мы вошли в довольно просторный овальный вестибюль. Вам описать подробней? Извольте: привычного вида черно-белый кафельный пол, французское, провинциального стиля зеркало в штампованной раме с искусственной позолотой, в таком зеркале отражение возникает раньше, чем ожидаешь, и лестница, вздымающаяся вверх к неведомому второму этажу, и еще — свисающая словно с небес хрустальная люстра. Очень красиво.

— Гм, угу-м! — произнес Отец, хлопнув в ладоши с таким видом, будто углядел нечто подозрительное. Мой Отец постоянно издавал короткие, взрывные, непонятные звуки. А может, был в них какой-то смысл? После каждого такого междометия Отца Хови Хэнсом облизывал свои бледные губы, а взгляд Нады перескакивал с обозреваемого объекта на очередной.

— Ну что же, пройдемся по всему дому, — бесстрастно произнес Отец. — Любопытно, любопытно. Во всяком случае, опрятно, весьма.

Агент повел нас по комнатам. Дом был пуст, и наши шаги, отрывистые фразы Отца и блеклые, но бодрые реплики Хэнсома отзывались гулким эхом. Я почувствовал, что у меня смежаются веки: все это я видел столько раз! Господи, столько раз! За последние двое суток мы осмотрели десяток, нет, десятка полтора таких домов. Ни один из них Наде не подошел. И вот теперь мы бродим по этому дому, который не хуже и не лучше других. Пепел с сигары отца падал на натертый до блеска паркет. Я видел, как Отец то и дело поглядывал на Наду; лицо у нее было непроницаемое, да еще эти очки, темные и в темной оправе; они, должно быть, раздражали Отца так же, как и меня. Мне хотелось их сорвать, разломать пополам и крикнуть ей: «Ну взгляни на меня, пожалуйста!» Но тут лицо моего Отца задергалось, принимая нарочито серьезное выражение, и он осторожно спросил мистера Хэнсома: