Лэ Го понятия не имела, где именно все это случилось, скорее всего, где-то на краю света. Все казалось нереальным, как сон. Они снова возвратились в город, Лэ Го стояла на улице, которая вела к ее дому. Ночная жизнь уже давно угомонилась, с придорожных фонарей лился приглушенный желтый свет. Эта дорога была уже такой изведанной, реальной, не в пример снам. Казалось, что любовное приключение, которое она только что испытала, произошло тысячу лет назад. Все еще пребывая в грезах, Лэ Го направилась домой, где ее ждало неожиданное пробуждение.

Муж и дочь уже спали. Лэ Го открыла дверь. Стоит только женщине завести связь на стороне, как она тут же начинает все оценивать критическим взглядом. Дома теперь все вызывало отвращение, на кухне беспорядок и вонь, затхлый запах волнами распространялся по квартире. Лэ Го зашла в ванную и аккуратно защелкнула дверь на щеколду. Сев на крышку унитаза, она вынула из кожаной сумочки под крокодила белый конверт, тот, что пожаловал ей директор Ма, перед тем как они расстались. Словно опытный герой-любовник из кинофильмов, директор Ма предупредительно сказал, чтобы она вскрыла конверт дома. Сидя на унитазе, Лэ Го поигрывала сжатым в руках конвертом, предполагая, что внутри лежит любовное послание. Боясь издать малейший шорох, она зажала конверт между пальцами и осторожно разорвала. Из него выглядывали сотенные купюры, она пересчитала два раза, всего восемь штук. Лэ Го не сразу поняла. Пересчитала снова, восемь купюр. Процесс осознания сопровождался у Лэ Го одновременно чувством внезапной опустошенности и приступом ярости. Скомкав конверт, она кинула его на кафель. На кровати заерзал муж. Лэ Го быстренько подняла конверт, вытащила из него деньги, положила их под рулон розовой туалетной бумаги, после чего заново свернула в несколько раз конверт и бросила в унитаз. Она потянула за ручку сливного бачка, и конверт, описывая круги, смылся. Лэ Го приподняла рулон бумаги, теперь ее гнев, который вспыхнул, когда она только-только обнаружила восемьсот юаней, казался явно преувеличенным, ничего тут смертельного и критичного не было, эти деньги она могла принять, она их заслужила и теперь даже радовалась. Разделив деньги на две части, Лэ Го рассовала их по разным карманам, подняла голову и неожиданно увидела себя в зеркале. Зеркальную поверхность заволокло паром, отчего ее отражение выглядело размытым и неузнаваемым из-за пестрых слившихся красок. Лэ Го протерла зеркало, в нем отчетливо проступила половина ее лица с тем выражением усталости, которое проявляется после интимной близости. Рябь на зеркале только усиливала впечатление, отчего на лице Лэ Го совершенно безосновательно вырисовывалось куда больше навеянных смыслов.

Только утром в субботу муж Лэ Го Гоу Цюань понял, что жена так и не приходила домой. Неопровержимым фактом была пустая подушка слева от него. Гоу Цюань всегда отличался крепким сном, стоило ему только лечь, как он тут же начинал сопеть. Его здоровый сон весьма соответствовал деревенскому происхождению. Из-за этого Лэ Го называла его не иначе как свином.

Гоу Цюань встал с постели не сразу. Он снял с подушки длинный волос Лэ Го и стал накручивать его на указательный палец. Итак, Лэ Го не приходила. Она не вернулась и днем. И весь этот день Гоу Цюань провел в раздумьях, отбрасывая одно и придумывая другое. На этот раз он уж обязательно проведет допрос с пристрастием и уж точно, не стесняясь в выражениях, устроит настоящий разнос. Где это можно так работать? Что это за работа такая, чтобы проводить вне дома ночи напролет? В душе Гоу Цюаня бушевал огонь, но внешне он оставался более чем хладнокровным. Ведь их дочь уже не маленькая, и если ей откроется неприглядная правда, то это будет катастрофой. В течение всего дня Гоу Цюань никак не проявлял своего смятения и не заводил с дочерью разговора о ее матери. Но девочка была умной, а детская сообразительность иногда может стать бедствием для семьи. Эта маленькая командирша пионерского отряда чутко улавливала настроения, а потому сама про мать не спрашивала. Ее взрослость не по годам, внимательность к словам и поступкам только усиливали душевные муки Гоу Цюаня и пугали его, он даже не осмеливался посмотреть дочери в глаза. Нарочитое спокойствие девочки говорило о том, что ей ничего не известно и что в то же время ей известно абсолютно все. Их дочь всегда отличалась робостью, ей не требовалось быть многословной, чтобы выразить мысли, все и так можно было прочесть по ее глазам. Продержавшись целый день, дочка наконец бросила на отца косой взгляд, она проголодалась и попросила отца приготовить хоть какой-нибудь ужин. Гоу Цюань достал из холодильника кусок колбасы и включил для дочери телевизор. На экране появился одетый в бордовый костюм диктор, передавали местные новости. Гоу Цюань мельком взглянул на экран и, развернувшись, отправился в кухню. Дочь видела, что папа чем-то озабочен, словно кто-то взял и стер ластиком все эмоции с его лица. Пока девочка грызла в гостиной колбасу, Гоу Цюань бил о кухонный кран вареные куриные яйца. В это самое время все и раскрылось, именно с этого момента все в жизни Гоу Цюаня пошло кувырком. В новостях начали «критиковать проституцию», и тут в самом центре кадра прошла женщина с длинными, свисающими на лицо волосами, камера неотступно следовала за ней. На женщине была бесстыдная кожаная мини-юбка с расстегнутой сзади молнией. Тут исполнительница правопорядка потянулась, чтобы застегнуть молнию. И в это время дочь отчетливо опознала ту, что прикрывалась длинными волосами. Тыча куском колбасы в телевизор, девочка обернулась и смущенно позвала: «Папа…»

Когда Лэ Го вернулась домой, лицо ее было, можно сказать, суровым. Казалось, что она не выдержит и малейшего натиска, но вместе с тем в выражении ее лица присутствовала какая-то странная строгость. Лэ Го открыла дверь, бросила взгляд на телевизор. Он был включен, на экране что-то с чувством говорил телеведущий Чжао Чжунсян, рядом сидела растроганная до слез ведущая Ни Пин. Гоу Цюань и Цяньцянь не шевелились. Лэ Го быстро прошла через гостиную прямиком в спальню. Муж и дочь проводили ее взглядом. К счастью, Гоу Цюань не растерялся и спросил вдогонку: «Твоей маме уже лучше?» Лэ Го взглянула на дочь и с большой натяжкой ответила: «Лучше». Сказав это, она забралась на кровать и осталась там недвижимой. Гоу Цюань и Цяньцянь еще какое-то время сидели перед телевизором. Цяньцянь посмотрела на отца, потом очень осторожно встала и так же осторожно пошла спать. Такая предупредительность со стороны дочери разбила сердце Гоу Цюаню, он понял, что прошлого уже не вернуть и ничего исправить невозможно. Он безмолвно уставился на свои ноги, их словно плотно накрыло слоем пуха: вроде бы легкий, но он никак не стряхивался и не сдувался, будто совсем сбился и запутался. Телевизор все еще был включен, на экране по-прежнему с чувством говорил Чжао Чжунсян, а рядом с ним по-прежнему сидела чем-то снова растроганная Ни Пин.

Все смешалось. Как сказал Толстой, все смешалось в доме Облонских. В доме Гоу Цюаня тоже все смешалось. Он выключил телевизор, окинул инспекторским взглядом интерьер комнаты, все выглядело современным и стояло в ожидании жизни или забвения. Дома было тихо, даже чересчур тихо, в этом ощущался признак хаоса, его предвестник и высшее проявление. Все смешалось. Гоу Цюань вспомнил Толстого. Великий Толстой был настоящим гуманистом. Его печальный взор проник в каждую семью. Все смешалось. Бог сотворил человека, создал семью. А после забыл о своих творениях. А вспомнил о них Толстой. Все смешалось в доме Облонских.

Лэ Го проспала с позднего вечера субботы до вечера воскресенья. Когда она проснулась, за окном уже догорал последний луч заката, что было несколько странно и отчего ее пробуждению сопутствовало ленивое, легкомысленное, отрешенное настроение падшей женщины. Ее волосы беспорядочно растрепались по шее, тело источало удушливый запах. В доме царила полная тишина, к маме в спальню зашла дочь. Лэ Го поманила Цяньцянь к себе, та подошла. Лэ Го бессильно провела рукой по ее волосам, после чего с совершенно отстраненным видом взяла карандаш для бровей, помаду и от нечего делать стала наносить дочери макияж. Та не сводила с нее глаз. Чистым, ясным взором она следила за каждым движением матери. Взгляд ребенка, проникающий в самую суть вещей, не столько вызывает страх, сколько очаровывает. Лэ Го вдруг сказала: «Цяньцянь еще не поздоровалась с мамой». В ответ Цяньцянь поздоровалась, но приветствие прозвучало искусственно. Лэ Го нанесла на губы Цяньцянь помаду, отклонившись, со всех сторон тщательно оценила результат, после чего, слегка улыбнувшись, тихо произнесла: «Наша Цяньцянь вырастет настоящей красавицей».

Гоу Цюань уже успел подойти к спальне. Услышав эти слова, он просунул голову в дверной проем. Увидев разрисованную дочь, Гоу Цюань прямо заскочил в спальню. Встав перед дочерью, он указал в сторону ванной комнаты и произнес: «Умойся!» Цяньцянь вот-вот была готова расплакаться, сквозь пелену слез она смотрела поочередно то на отца, то на мать. Слезинки готовы были выкатиться в любой момент и упасть, но так и не решились этого сделать. Лэ Го собралась с духом и спросила: «Ну зачем так грубо?» Гоу Цюань пропустил ее вопрос мимо ушей, продолжая стоять словно изваяние, он повторил: «Умойся».

Цяньцянь, глотая слезы, вышла из спальни. В ее кристально-чистых слезах отражались робость и обида. Гоу Цюань махом закрыл дверь и решил устроить разборку. Вчерашней ночью он сотню раз прокручивал в голове этот момент, вместо сна инсценируя судебное заседание, с горечью и негодованием он что-то возбужденно объяснял сам себе, задавал вопросы и сам же на них отвечал. Он лежал на диване в полном безмолвии, пока внутри него продолжался сумбурный монолог. Наутро у Гоу Цюаня осипло горло. Кто бы мог подумать, что можно посадить голос, ничего не выплескивая наружу. Гоу Цюань успокоился только под утро, к этому времени все его вопросы уложились в двадцать пять пунктов. Он непременно заставит Лэ Го встать перед ним и ответить на каждый из вопросов.

Итак, Гоу Цюань закрыл дверь. Лэ Го выглядела рассеянной и опустошенной, сказывался слишком долгий сон. Однако из-под кончиков ресниц проступал холодный взгляд. Обстановка неожиданно накалилась. Гоу Цюань настроился на допрос. Он вспомнил все двадцать пять пунктов. Но так как он уже поддался импульсу, он снова разволновался. Хриплый голос красноречиво выдавал его волнение, в нем слышался отголосок скорби и безнадежности.

– Это была ты?

– Это была я, – спокойно ответила Лэ Го, зная, что он видел ее по телевизору.

– Ты трахалась? – взревел Гоу Цюань.

Стоило ему повысить голос, как он снова осип, слышалось только дыхание. Из него словно выпускали воздух, это выглядело и смешно, и грустно одновременно. Лэ Го, ласково разглаживая простыню, жестко парировала:

– Трахалась.

На этом разбирательство и закончилось. Последняя ниточка надежды Гоу Цюаня оборвалась на первых же секундах допроса. Он тотчас забыл все, о чем хотел спросить. Его мозг, как и голос, перестал слушаться. Однако Гоу Цюаню нужно было как-то отреагировать. Он раскрыл рот, шея его налилась кровью, перед глазами Лэ Го многозначительно повис его кулак. Гоу Цюань был шокирован и разгневан до предела, он был ранен в самое сердце и все же не осмелился сорваться. Попробуй он сделать это, шуму было бы на все этажи. Гоу Цюань схватил Лэ Го за плечо и замахнулся для удара. Лэ Го с большим усилием отстранила его руку и холодно сказала:

– Не бей по лицу. Мне в понедельник на занятия.

Гоу Цюань, воздев руки вверх, сказал самому себе:

– Тебе еще на занятия?

Казалось, что одна половина его лица плачет, а другая – смеется. Лэ Го напугало странное выражение его лица, и она наклонила голову вниз. В этот миг она услышала звонкий удар пощечины. Лэ Го поняла, что он ударил по лицу сам себя [1] .

– У тебя, твою мать, значит, занятия? – сказал Гоу Цюань. – А я ведь, твою мать, тоже преподаватель!

В понедельник утром у Гоу Цюаня было два, «твою мать», урока, третий и четвертый по счету. Сначала он зашел в учительскую. Первая десятиминутная перемена должна была все решить, для учителя Гоу Цюаня это был ключевой момент. Он пристально наблюдал за каждым, не пропускал ни одного шепотка, ни одного даже слабого намека, его бдительный взгляд отслеживал любое казавшееся невинным выражение лица. Но все выглядело вполне обычно, с другой стороны, обычная атмосфера виделась ему нарочито созданной, искусственной. Войдя в учительскую, Гоу Цюань улыбнулся, ему не хотелось выглядеть удрученным. Однако беспричинная улыбка напрягает окружающих. Когда Гоу Цюань увидел себя в зеркале, ему показалось, что вид у него какой-то льстивый. Он перестал улыбаться, а заметив, что из учительской пропали три человека, поспешил в туалет. В туалете он обнаружил двух своих коллег, сидящих на корточках над сточным желобом с папиросами в зубах, никаких признаков общения не наблюдалось. Когда Гоу Цюань выходил из туалета, как раз раздался звонок на второй урок. Возвратившись в учительскую, он уже никого там не нашел. Все выглядело как всегда. Наряду с облегчением Гоу Цюань испытывал какое-то невысказанное разочарование.

Однако, когда Гоу Цюань зашел в класс, то начал быстро терять спокойствие. Ведь внешние приличия соблюдались только в его присутствии, кто знает, что происходило в учительской, пока его не было. Урок Гоу Цюань вел скорее по наитию, куда кривая выведет, и как-то неожиданно повел речь о служителях церкви. Он решил записать новую лексику на доске. А пока писал, смотрел за окно, там возле брусьев над чем-то смеялись двое сослуживцев. Это повергло Гоу Цюаня в раздумья. Мысли одолели его как раз в тот момент, когда он заканчивал выводить слово «поп». Тут его мел на некоторое время застыл, после чего он по инерции продолжил писать, и вместо слова «поп» вышло «попа». Ученики рассмеялись. Гоу Цюань тут же насторожился, обернулся и спросил дежурного:

– Что смешного?

– Ничего.

– Раз ничего, почему смеемся? – строго заметил Гоу Цюань.

Ученикам ничего не оставалось, как прекратить смех, они попытались сделать серьезный вид, но им это не удалось, и они снова рассмеялись. Гоу Цюань повернулся к доске и густо покраснел, на левой стороне лица проступил след от пощечины. Сделанная им описка стала в тот день в школе ходячим анекдотом. После урока он совсем сник. Старая дева учительница Цзя заметила: «Надо было это как-то обыграть». Но Гоу Цюань ничего не обыгрывал. Он подошел к парте дежурного, швырнул учебник и приказным тоном заставил ученика встать:

– К чему притворяться, что все нормально, если это явно не так?

В классе воцарилась благоговейная тишина. Никто не смеялся, никому даже не хотелось этого делать, все впали в глубокое раздумье.

– Ну? – громко переспросил Гоу Цюань. И от этого ему самому стало тяжело на душе. Стерев с доски написанное, он горько добавил: – Кому я вообще могу верить?

А десять лет тому назад стояло обильное на дожди, жаркое, нервное лето. То было лето одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. На каждом углу продавали молочное мороженое, трехцветный пломбир, охлажденный морс – именно с этими атрибутами ассоциировался город образца восемьдесят пятого года. Двадцать восьмого июня, когда Гоу Цюань вышагивал по улице, над головой его висело палящее солнце, отчего отражаемый от дороги свет до рези слепил глаза. Народ двигался словно в полудреме, тени пешеходов походили на клецки, такие же мягкие и бесформенные. В отличие от окружающих, Гоу Цюань выглядел бодро, на всей улице только его единственная тень передвигалась вприпрыжку, как лягушка. Он направлялся в школу заявить о своем прибытии. По командировочной бумаге о распределении он должен был явиться только пятнадцатого августа, но Гоу Цюань не мог ждать. Он окончил учебу и теперь наконец-то останется в провинциальном центре, где получит официальный статус городского жителя. Он просто бредил городом. С землей была связана его родина, его предки, но все мечты, устремления, цели были связаны с городом, отодвигая землю на второй план. И сейчас эти мечты были спрятаны в кармане Гоу Цюаня, ему оставалось только оформить бумаги, и он сольется с городом воедино, он уже не будет тут гостем или временным жителем. С распределительной бумагой на руках Гоу Цюань остановился у входа в кинотеатр «Победа» и пропустил два стаканчика охлажденного морса, настроение у него было лучше некуда. Он смотрел на улицу, вдруг поднялся прохладный ветер, однако в его дуновении Гоу Цюань усмотрел дыхание города. Словно нежно дышала красавица, ее благоухание завораживало, пахучие, загрубевшие деревенские бабы так не дышат.

Ветер принес дождь. Для летних ливней нехарактерны прелюдии, они налетают неожиданно. На улице все смешалось, из-за мощных струй от городской пестроты еще приятнее зарябило в глазах. Толпа желающих укрыться от дождя сместила Гоу Цюаня, стоявшего на крыльце из искусственного мрамора, внутрь здания. По окнам струилась вода, очертания улицы стали неясными, она словно покрылась яркими пятнами и оживилась, велосипедисты повытаскивали заготовленные дождевики, красочные расцветки которых расплылись по стеклу радужными красками. Гоу Цюань беспечно разглядывал свой город, свое жизненное пространство, он словно смотрел кино, в котором играл сам. Не каждому суждено пережить такие прекрасные ощущения. В толпе рядом с ним оказалась одна девушка, она источала насыщенную летнюю гамму ароматов женственности. Гоу Цюань обернулся, ее насквозь промокшее белое платье прилипло к телу, явно обозначив параллельно возвышавшиеся соски. Гоу Цюань уставился на ее грудь, ошалев от радости. Какой запах, какая грудь! В этом городе он непременно женится на обладательнице первоклассной городской груди, а не каких-то деревенских сисек.

Оформление документов заняло всего несколько минут. Между тем они походили на речную переправу, с одной стороны которой оставалась деревня, а с другой находился город. Гоу Цюаню потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы оставить свое прошлое на другом берегу, перед ним призывно расстилалась новая городская жизнь.

Вместе с ним устраиваться на работу пришла одна его сокурсница, выпускница факультета химии, девушка по фамилии Цзя. Там же присутствовал и директор школы. Он, словно дядя, по-родственному пожал руку Цзя, после чего чисто официально выразил приветствие Гоу Цюаню. Узнав, как того зовут, он высказал неодобрение, заметив, что имя Гоу Цюань созвучно слову «прозябать», имеющему негативный оттенок. Гоу Цюань поспешил расположить к себе директора, протянул ему сигарету и объяснил, что имя его означает «источник». При этом прокомментировал: «Желая стать образцом для подражания, нужно действовать подобно источнику, который без особо бурных проявлений тщательно пропитывает окружающее пространство. Именно в этом можно усмотреть его позитивную природу». Услышав это, директор открыто рассмеялся и, похлопав по плечу Цзя, сказал, погрозив пальцем в его сторону: «Чертяка».

Начиная с сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Гоу Цюань на деле приступил к продвижению своего брачного проекта. Он дал ему секретное кодовое название «акция по обустройству гнезда сороки» [2] . Свои действия Гоу Цюань развернул по всем направлениям, на всех уровнях, подкрепляя собственные усилия поддержкой со стороны всех общественных организаций и структур. Основная идея акции заключалась в создании городской семьи, соответственно, его цель сводилась к поиску девушки-горожанки, согласной выйти за него замуж. При этом сама девушка представлялась Гоу Цюаню лишь в виде концепции, с ее неотъемлемыми атрибутами в виде объема и содержания. Между этими философскими категориями существовала обратная связь, как выразился председатель профсоюза, она заключалась в том, что «чем выше требования, тем меньше претенденток, и наоборот – чем ниже требования, тем их больше». На его вопрос, о какой женщине он мечтает, Гоу Цюань не мог дать вразумительного ответа, хотя в уме у него уже сложился перечень пунктов, которым должна соответствовать его девушка. Во-первых, из этого города, во-вторых, с высшим образованием, в-третьих, она красивая (особое примечание: пышная грудь), в-четвертых, женственная, в-пятых, ее рост около метра шестидесяти сантиметров, в-шестых, вес около пятидесяти килограммов, в-седьмых, официально трудоустроенная, в-восьмых, с длинными волосами. Эти восемь пунктов не были равнозначными и одинаково ценными, в порядке их расположения таилась степень важности. Акция по обустройству гнезда сороки должна придерживаться курса «три метода и одно большое пространство». Это означало строгий подход, приоритет сложных задач, учет реальной ситуации, а также развернутый поиск. Так, например, если встречалось труднопреодолимое препятствие, то изложенные требования можно было и подкорректировать. Неприкосновенным оставался лишь первый пункт, именно он представлял собой настоящую драгоценность, а все остальные со второго по восьмой пункты считались побрякушками. Ради этой драгоценности можно было пренебречь всем остальным, но не наоборот. Условие заполучить девушку-горожанку было неизменным.

Акция по обустройству гнезда длилась полтора года. В общей сложности она охватила тридцать семь незамужних девушек и четырех молодых разведенных женщин. Никаких результатов в ходе проводившихся действий достигнуто не было. Девушки исчезали без следа, ускользая словно рыбки. Единственная, кто осталась в зоне доступа, – это учительница Цзя, преподававшая химию, но она была родом из деревни, и как ее ни наряжай, сути это не меняло, поэтому ее кандидатуру, предложенную председателем профсоюза, Гоу Цюань тут же отклонил. На самом деле сама учительница Цзя не проявляла никакого интереса к учителю Гоу, и всю эту сумятицу внес председатель профсоюза. Но одно дело – когда тебе кто-то не нравится, а другое – когда ты кому-то не понравился. Так что учительница Цзя затаила на учителя Гоу обиду. Никогда не известно, кто первый из новоявленных переселенцев сделает пакость другому. Гоу Цюань же вообще оказался не в курсе. Он только с грустью наблюдал, как содержание его понятия «девушка» становится все менее содержательным, в то время как его объем с каждым днем ширится, раздуваясь до громоздких размеров города. Намерение Гоу Цюаня внедриться в городскую среду наткнулось на отсутствие «городской девушки». Так что его операция по обустройству гнезда потерпела фиаско.

Лэ Го возродила эту операцию буквально из пепла. Переломный момент наступил, когда на закате летнего вечера перед ним возникла изящная фигурка Лэ Го. Ее появление было подобно весеннему грому среди ясного неба, к нему словно снизошла сама сестрица Линь [3] . Лэ Го была горожанкой, окончила педагогический колледж, да и внешность у нее была подходящая (грудь достаточно пышная), какой-никакой женственностью она обладала, рост – метр пятьдесят девять, вес – сорок семь килограммов, нормальное место работы, длинные волосы. Так что извилистыми путями его операция по обустройству гнезда вернулась на прежний высокий уровень.

Лэ Го как раз пережила поражение на любовном фронте. В этой схватке из нее выжали все соки. Лэ Го потеряла свою любовь, и сейчас все ее естество переполняла вдовья скорбь утраты. Лэ Го сожалела о том, что сделала аборт, а ведь если бы родился ребенок, он стал бы свидетельством и вещественным доказательством, тогда бы она точно заставила его развестись с женой. А Лэ Го в самый ключевой момент сделала шаг к отступлению и отправилась в больницу. Она пролежала в больнице пятьдесят часов, все ее прошлое рассыпалось по полу мелкими ртутными шариками, и это несметное количество разрозненных жемчужинок уже невозможно было собрать в одно целое.

Спустя три месяца Лэ Го и Гоу Цюаня свели для знакомства. Лэ Го не заинтересовалась предложенным вариантом, но, чтобы не обижать посредника, ей пришлось сходить на встречу. Как раз приближались летние каникулы восемьдесят шестого года, когда в один из вечеров Лэ Го отправилась на свидание. Все уже дышало праздностью. Она распустила волосы, надела длинное черное платье с белым кожаным ремешком, ни дать ни взять горожанка, которая недавно осталась одна. В ней присутствовало спокойствие и затаенная обида. Когда Гоу Цюань воочию увидел, как выглядит Лэ Го, то невольно расстроился. Сколько от него уже ускользнуло подобных хорошеньких городских девушек! Как только знакомивший их посредник ушел, Гоу Цюань тут же поднялся со своего места. Ни с того ни с сего его обуяло волнение, и он сказал: «Давай я провожу тебя. Я тебе точно не пара, так что к чему терять время?» С первого взгляда Гоу Цюань ничем особенным не зацепил Лэ Го, но эта его откровенная фраза стала исключением. Лэ Го так нуждалась в утешении, а в словах Гоу Цюаня она уловила нотки тепла и нежности. Возвращаться домой ей было не резон, поэтому она сказала: «Мы уже все равно познакомились, что ни делается, все к лучшему, присаживайся». Улыбнувшись друг другу, они разрядили атмосферу и, отбросив неловкость, стали общаться, словно старые знакомые после давней разлуки.