– Вань, я возьму его?

– Да, конечно, Батя, – сказал Ваня немного другим голосом.

А я так и стоял со вжатой в плечи головой и прикрывал лицо руками. Этот человек повел Курта, а я стоял и не знал, что делать.

– Ну, что стоишь? Иди работай!

Я хотел уже идти, но он снова меня окликнул.

– Нет, постой! Иди сюда!

Я подошел, он достал портсигар и закурил.

– Курить будешь?

Я молчал.

– На, закуривай!

Я закурил, он дал прикурить от своей папиросы. У вас тогда сигарет не было, папиросы были.

– Что, больно было? – спросил он меня после того, как я затянулся.

– Да, больно!

Он помолчал.

– Слушай, а этому тоже больно было, которого я ударил?

– Очень больно…

– Ты вот что, знаешь, возьми папиросы, – и протянул портсигар.

Я поначалу побоялся их взять, думал, что протяну я руку к портсигару, а он или другой рукой меня по лицу двинет, или ногой в живот.

– Да что ты боишься?

Он вытащил все папиросы из портсигара.

– На, отдашь этому.

Смотрю я на него и не понимаю, из-за чего произошла такая перемена… Еще недавно это был садист-зверенок, который бил нас чем попало, а сейчас передо мной стоял просто мальчик с добрым лицом.

– Тебе больно было? На, возьми кукурузу, возьми, не бойся.

Я опять побоялся протянуть руку, поэтому он мне эти початки прямо в руки сунул:

– На! Возьми.

Я взял, а он в глаза мне не смотрит, а только тихо проговорил:

– Меня Батя отругал, – не ко мне обращался, а просто сам себе говорил, – Батя меня отругал, – сказал он вновь.

Очнувшись, он оглянулся и велел мне идти работать. Я пошел, не веря своим глазам. В моей голове не могло уложиться, что за такая метаморфоза произошла с этим человеком, которого мы считали настоящим садистом.

Я передал початки своим друзьям, которые спрятали их, потому что я боялся у себя их держать. Пришел Курт с перевязанным лицом. Он что-то держал за пазухой, озираясь на охранника. Мы его окружили, а он достал из-за пазухи тонко порезанный хлеб и такое же тонко нарезанное сало и сказал нам, что ему это дал тот мужчина, а он свою долю съел. Мы, конечно, это быстро разделили и проглотили. Вкуснее этого сала и хлеба я никогда в жизни ничего не ел.

Курт рассказал, что этот мужчина, который его поднял, отвел его в медпункт, где ему промыли рану, смазали и забинтовали. Мужчина сказал врачу, чтобы тот дал бинтов и йода. Потом он провел Курта к себе в кабинет, открыл шкаф, достал оттуда стакан, налил спирта, разбавил его водой, достал также хлеб и сало. Пододвинул мне стакан и кусок сала: «Пей, ешь». Затем этот мужчина порезал хлеб и сало и сказал, чтобы он отдал это нам.

Я запомнил того мужчину на всю жизнь. Мы с Куртом еще долго удивлялись, как он двумя фразами зверя превратил в человека. Потом этот охранник-мальчишка перестал замечать, когда у возницы из мешка сыпалось зерно, и мы безнаказанно потом из пыли его доставали. Он даже иногда останавливал возницу, который вез кукурузу, будто бы прикурить у него, а с брички в этот момент падали один или два початка. И возница, и охранник на это не обращали внимания. Мы вначале боялись к ним прикоснуться, помня, как был избит Курт, да и я тоже по спине хорошо получил. Но однажды, когда мы собрались и схватили эту кукурузу, то охранник даже отвернулся. После этого мы поняли, что он больше не против того, чтобы мы подбирали упавшее. Конечно, мы были ему благодарны, простили ему те побои, которые были в прошлом, ведь мы столько горя принесли на эту землю, поэтому считали, что побои, которые получали, в некотором роде даже заслуженные! Хотя виноваты и не мы, а, как правильно сказал тот мужчина, твой отец, что настоящие фашисты в Нюрнберге сидят на скамейке подсудимых. А мы выполняли приказ, нам приказывали – мы делали. И сейчас нам приказывают, а мы делаем…

Когда прошло немного времени, мы осмелели, потому что поняли, что это вполне нормальный, добрый человек, еще практически мальчишка.

Однажды я спросил его про того человека.

– Ты назвал его Батей, он что, твой отец?

– Нет! Какой отец? Батя!

– Батей у вас отцов называют, – заметил я.

– Отец – отец, а это Батя, мы все его Батей зовем.

– Кто все?

– Как кто? Все. Все партизаны. Он наш командир – Батя! Солдаты, военные – они его командиром называют, а мы, пацаны, его Батей зовем. Он и есть Батя нам…

– Я того мужчину запомнил на всю жизнь. Когда я тебя первый раз увидел, в лице твоем мне сразу померещились знакомые черты. А когда ты сказал «Новокубанск», да еще фамилии одинаковые, и отчество у тебя Петрович, так я и понял, что это твой отец. Жив он еще?

– Да, ему сейчас восемьдесят шестой год, – ответил я.

– Да? Передай ему привет! Скажи ему, что мы помним его, и я, и Курт. Мы, ветераны, когда собираемся, часто вспоминаем, как он всего двумя фразами садиста превратил в нормального человека – в доброго, уступчивого и даже в чем-то сочувствующего нашему положению. У вас тоже, наверное, есть общество ветеранов? У нас здесь есть, может быть, не такое, как у вас, но есть. Хорошо бы, чтобы наши дети не воевали, ни против вас, ни против нас, ни против других. У тебя дети есть?

– Есть.

– Кто?

– Дочери.

– У меня тоже дочь одна, и еще внук есть…

Мы посидели, еще выпили. Я начал прощаться, Гюнтер отвез меня в гостиницу. Когда я лег, то задумался вот над чем: этот немец, бывший военнопленный, сейчас живет в таком огромном доме – практически во дворце, по моим понятиям; на пенсии, и, как он рассказывал, вдвоем с женой они не могут пенсию его, ренту, как у них говорят, потратить. Я вспомнил, как Гюнтер говорил:

– Видите ли, у меня жена не любит готовить, поэтому утром мы подымаемся, поплаваем сначала, потом пьем кофе и заказываем завтрак в кафе, заодно прогуляемся и в кафе позавтракаем. Вечером, если никуда не идем, мы с друзьями заказываем обед в ресторане. Нам не потратить мою пенсию.