Люди спешили на работу, и наш путешественник органично вписался в этот будничный утренний поток. Собственно, всё так и было задумано. Вот показались из-за угла бетонные копры шахты. Немного подождав, он сел в автобус, развозивший рабочих по домам из ночной смены.

– Да уж, выходит, мы теперь не в Дзержинске живём, а в Торецке, – балагурил где-то в глубине салона пожилой шахтёр. – Переименовали город. Декоммунизация! А я, получается, уже не дзержинец, а самый настоящий торчок!

– Ой, да какой из тебя торчок, молчи уж, – в тон ему ответила сидевшая напротив разбитная баба. – Твоё хозяйство, почитай, уж года два как на полшестого показывает.

– А ежели мне героинчика принять? Или первача-самогону? Заторчу, как молодой, – не унимался мужчина.

– Тогда уж точно тебя вперёд ногами на лысый бугор отнесут – вместе с твоим силикозом на пару, – вступил в разговор молодой здоровяк. – О чём разговор? Вон они – торчки наши молодые – рядами и колоннами на кладбище лежат! Кто от передозировки загнулся, а кто в АТО копыта отбросил – один конец.

Все замолчали. Каждый думал о своём. Толя попросил водителя остановиться, и через несколько минут он радостно обнимал свою любимую дочурку, свою красавицу кровиночку, по воле судеб оказавшуюся теперь за линией фронта.

– Степан нашёлся, муженёк мой ненаглядный, – не дав отдышаться, огорошила отца радостной новостью женщина. – Сбежал он, из тюрьмы сбежал, из самого пекла. В Днепропетровске их держали, отказников-то. А тут охранники нахрюкались до поросячьего визга, ну, они с дружком и дали дёру. Мучили их там СБУшники, чуть живые ушли. У приятеля левый глаз вовсе ослеп, а у самого…

– И где они у тебя? Неужто дома прячешь? – перебил словоизлияния дочери практичный Анатолий. – А почему не позвонила, не сказала ничего? Я бы… ну, да ладно.

– Нет, у подруги они, здесь нельзя, я знаю – СБУшники были с проверкой! Дым коромыслом, всё вверх дном перевернули, меня утюгом грозились пытать. Да, слава Богу, упала я в обморок. Дети орут, ну, эти паразиты и ушли. А по мобильнику звонить нельзя. Стёпа сказал, что могут подслушать…

6.

Всё-таки как угадал Анатолий! Будто чувствовал, что нужен он здесь, что без него ничего не сложится. К его приходу беглецы Степан с Романом немного оклемались после ужасов, пережитых в застенках СБУ, и думали лишь о том, как бы поскорее покинуть пределы Незалежной.

Романа, рядового срочной службы, забрали в кутузку после того как он, оказавшись в дебальцевском котле, попал в плен к ополченцам. По окончании боевых действий его вместе с такими же желторотыми пацанами обменяли на пленных ДНРовцев, но домой так и не отпустили. Дотошный лейтенант службы безопасности долго выяснял, не завербовали ли их клятые москали? Несчастных пленников били, сажали на хлеб и воду, и Рома, в конце концов, не выдержал – дал признательные показания. Но легче от этого не стало – впереди замаячил суд. Правда, на какое-то время о несчастном узнике забыли, переведя его в общую камеру. Оттуда он и сбежал вместе со Степаном, ожидавшим здесь суда за дезертирство.

Дочь привела Анатолия к беглецам, и спустя полчаса они все вместе сидели за столом, отмечая это чудесное освобождение.

– Ты, дед, не представляешь, – возбуждённо говорил Роман после второй стопки самогона, – что такое был этот самый котёл в Дебальцево! Сидишь ты в окопе, а по тебе лупят из всех калибров. Причём, даже непонятно откуда. Вот прямо земля горит и дыбится под ногами, и осколки свистят над головой. А спрятаться – ну просто некуда. Всюду смерть и вопли истекающих кровью людей…

Но это ещё ничего. Видел я там кое-что и похлеще. Дебальцево – это ведь, в основном, свои дома – маленькие, одноэтажные. И вот представь себе такую картину: где-то на окраине гремит бой, а по длинной широкой улице идут толпой правосеки. Пьяные или обколотые – не поймёшь. В своей чёрной форме, со свастиками и коловратами. Старики, женщины, дети – все сидят по погребам да подвалам, дрожат от страха. А нацики эти орут, стреляют почём зря, и в каждый погреб – гранату. Дружок мой видел потом, что осталось от людей в этих чёртовых ямах! А я не ходил смотреть. И без того тошно было.

Помолчали.

– Говорят, они в какой-то деревне то же самое сделали, – заметил Степан. – Только там танками погреба давили. Что творят, гады! Бедные люди! Царствие им небесное!

Выпили, не чокаясь, и Анатолий прилёг отдохнуть. Следующей ночью решили втроём идти через линию фронта.

7.

Было далеко за полночь, когда три фигуры крадучись приблизились к краю глубокого оврага и тут же пропали из виду. Рогатый месяц сквозь гонимые ветром рваные облака удивлённо смотрел с высоты своего положения на спящую израненную землю многострадального Донбасса и, казалось, думал примерно так: «Не пойму я, зачем эти люди с дикой ненавистью и остервенением второй год подряд продолжают убивать друг друга? Ведь, казалось, могли бы они созидательным трудом своим превратить эту священную землю в рай земной и жить на ней лучше, нежели боги! Чудны дела твои, Господи!»