Пока, заяц - Темпл Игорь

empty-line/>

— Я до Верхнекамска, — я сказал ей, отдал билет с паспортом и заулыбался, долго ещё, наверно, улыбаться буду, всякий раз родной город вслух называя.

— Я поняла, — она ответила мне и документы вернула. — Проходите. Сорок восьмое у вас.

Коридоры в вагоне грязные и узкие, воздух тухлый и душный, как в нашей казарме с самого мая. Будто не воздух грудью вдыхаешь, а сухой пар вперемешку с пылью, глотка тут же пересыхает, и кончик языка горечью разжигается. Полы под ногами заскрипели, сумка у меня на плече все боковушки задела, а глаза забегали в разные стороны, нужное место стали искать. Сорок восьмое, прям посерёдке.

— Извините, у вас сорок седьмое? — я спросил темноволосую женщину у окошка и застыл в проходе.

— Да, ваше наверху получается, — она ответила мне, книжку в мягкой обложке отложила в сторонку и похлопала по верхней полке, взорвала воздух пылью от верблюжьего одеяла.

Я отодвинул рулетик колючего одеяла в сторонку, подпрыгнул между верхними полками, как на брусьях, лёг на свою боковушку и вытянулся во весь рост. Ноги пришлось согнуть. Коленки в самую «крышку гроба» звонко ударились. Обувь снимать не буду, завоняю на весь вагон дешёвой потной резиной, подожду, пока тронемся, чтобы хоть ветер в окошко приятно подул.

— Молодой человек, — женщина внизу тихо спросила меня и по верхней полке рукой похлопала. — А вы домой уже едете или наоборот ещё только туда?

Я заулыбался, голову в проход высунул и довольно ответил ей:

— Домой еду. Хватит уже.

— А, поняла, поняла, — сказала она, улыбнулась и поправила очки в толстой чёрной оправе. — У меня брат в этом году служить ушёл, может, знаете, Евгений Батурин.

— Не-а. Не знаю такого.

Она как будто расстроилась, грустно кивнула и принялась еду из сумки на стол выкладывать.

Солнце ярко светило, жгло в самый нос и в почти лысую голову. Я натянул потную фуражку на всё лицо, руки сложил на груди и постарался забыться в убийственной духоте.

Служба со свистом пролетела, будто не в армию сходил, а ещё год в кадетской школе отбегал. В школе даже поинтереснее было, повеселее. И автоматами бряцали, и по полю носились. Только вокруг друзья были, рядом со мной слонялись по лесу на полевых сборах.

Недавно совсем, а всё равно так давно.

Уснуть совсем не получалось, нос мучил сухой жгучий воздух, и воспоминания будто вспыхивали невесомо на краешках памяти. Яркими картинками, звуками и запахами мерцали в потной лысой башке, сладостным ядом горели перед глазами.

***

В одиннадцатом классе поехали всем взводом на полевые сборы, в Кимжи, на военный полигон. На весь день нас закинули в холодный ноябрьский лес, зашвырнули зелёной камуфляжной массой в лабиринты лысых чёрных деревьев скакать по слякотному рыхлому пуху. Сборы ещё так по-идиотски назывались, не по-человечески, «сборами», а эстафетой «А ну-ка, парни!», как в детском саду. Взрослые короткостриженые лбы по лесу носятся с автоматами, грязью швыряются в разные стороны, за флаг друг друга поубивать готовы.

Флаг, который я в самый последний момент нарисовал.

— Катаев, ты же домой на выходные поедешь, — сказал офицер-воспитатель и протянул мне кусок ровной белой ткани и дешёвые канцелярские краски, шесть штук в пластиковой прозрачной коробке. — Вот, дома когда будешь, флаг вашей команде нарисуй, понял?

— Так точно, нарисую, — я ответил и покосился на краски, ещё только альбома на двенадцать листов не хватало для полного комплекта.

Притащил кусок ткани домой, в комнате у себя на первом этаже закрылся и всю тряпку чёрным измалевал.

— Череп нарисуй, Витёк, — Олег мне сказал за день до этого. — Вон, как у третьего взвода, чё ты?

Сидел и, закусив губу, пытался что-то изобразить на подсохшей чёрной ткани аккуратной тонкой кисточкой. Не череп нарисовал, а грушу какую-то. Психанул и все эти художества закрасил, получился тупорылый белый квадрат на чёрном фоне.

— Показывай, ну? — Стасу всё не терпелось, вокруг моего рюкзака крутился юлой, когда я в кубрик ночевать вернулся после выходных.

Я расстегнул потрёпанный синий рюкзак, зажмурился от идиотского стыда и тряпку смятую вытащил. Олег её взял кончиками пальцев, глянул сначала на меня, потом на флаг, развернул его и в руках повертел.

Потом мне на кровать его швырнул, рукой махнул и безразлично бросил: