Дедушка часто, пьяный, блуждал по зеленомысским холмам, однажды в тумане забрел в железнодорожный тоннель, где на него налетел батумский поезд. Так кончил жизнь Дурмишхан Думбадзе. Но на этом не кончается рассказ о дедушке, я еще вернусь к описанию событий его жизни, так много значившей для нашего семейства Думбадзе.

Сегодня ночью я увидел сон.

Я стоял на проспекте Руставели около обувного магазина «Люкс» и хотел перебежать на противоположную сторону проспекта к Институту марксизма. Там у колонн меня кто-то ждал, кто – я сейчас не знаю, но во сне знал. Сойдя с тротуара, я сделал несколько шагов. Мимо меня медленно проехала машина «Жигули», желтого цвета, как мне помнится. В машине на заднем сиденье сидел я. Да, именно я. Я, стоящий на проспекте, увидел себя, проезжавшего в машине. Вас это не должно удивить, такое часто бывает во сне. Вспомните собственные сны. Как вы сидите в трамвае и на остановке видите себя сидящим в другом трамвае. Или вы идете по полю, собираете цветы. Вы счастливы. Рядом красивая спутница.

Вдали видна деревня.

Раздается колокольный звон. «Кто-то умер», – говорите вы. Мимо вас проходит траурная процессия. И вдруг вы видите себя. Это вас несут на поднятых руках. Это вас оплакивают. Вы холодеете от ужаса и просыпаетесь…

В сегодняшнем сне я увидел себя в машине. Тот я в машине тоже увидел меня, стоящего на проспекте, выглянул в окно и хотел мне что-то крикнуть, но сидевшая на переднем сиденье женщина закрыла мне рот и так сильно сдавила своими пальцами, что глаза мои от натуги расширились, я что-то кричал сдавленным голосом. Машина проехала, я ничего и не услышал, что я хотел сам себе сообщить.

Я проснулся и увидел рядом с собой женщину, которая во сне зажимала мне рот. Я не стал будить жену. Оделся и вышел на улицу.

Сияет солнце. Стоит конец апреля. Вот-вот грянет весенний месяц май. Как юные невесты (где-то прочитанное сравнение), стоят деревья, переливаясь светло-зеленым цветом. По небу, поддуваемое ветром, куда-то спешит облако, похожее на большую белую курицу… При слове «курица» меня передернуло, как бывает, если случайно тронешь оголенный электрический провод. «Курица» – одно из самых ненавистных для меня слов.

Я знаю людей в некотором роде не совсем нормальных. Услышав слово, для них ненавистное, как для меня слово «курица», они взрываются, с кулаками набрасываются на тех, кто произнес это слово.

В батумском театре один актер при слове «банка» (обыкновенная стеклянная банка), если кто шепотом произносил это слово во время спектакля в зале или на сцене, – актер этот, всю жизнь исполняющий молчаливые роли слуг, официантов, полицейских, начинал с криком и руганью кидать все, что попадалось ему под руку, в зал или в своих партнеров по сцене. Городские бездельники ходили в театр, чтобы выкрикивать по ходу спектакля «банка». И ждали, как он взорвется.

Однажды актер играл раненого гладиатора. Он умирал на сцене и последнее действие лежал мертвым под дорической колонной. Он слышал голоса из зала, то шепотом, то коротким выкриком «банка». Он терпел, терпел, но в конце концов мертвый не выдержал, вскочил и метнул в зал тяжелый гладиаторский меч, который попал в уважаемого всеми в городе дантиста, выбил ему зубы, в том числе ряд золотых. Спектакль прервался, зрители стали искать разлетевшееся по залу золото дантиста.

Я не метаю гладиаторских мечей, никто не донимает меня ненавистным словом «курица», никто не кричит это слово мне вслед. Меня лишь слегка передергивает при виде этой домашней птицы. Вид жареной утки в яблоках или фаршированной индейки за праздничным столом вызывает во мне предвкушение встречи с кулинарным чудом. Но «курица» в любом виде – живая, жареная, на картинке в детской книге: «Курочка Ряба снесла яичко не простое, а золотое», даже облако на небе, похожее своими контурами на белую курицу, – способна мне испортить настроение. Но хватит о курице, к ней я еще вернусь, когда буду рассказывать вам о себе, о своей жене, о своем доме.

Сейчас, в это апрельское утро, мне кажется, что в мире все должно быть прекрасным, как это вишневое дерево в Александровском саду, готовое вот-вот зацвести.

Сад безлюден. На скамье сидит старый фотограф. Вокруг него крутится старый пес. В кустах громко поет невидимая глазу птица. Я подхожу к фотографу и прошу сфотографировать меня.

– Причешись. – Старик протянул гребенку и указал на кусочек разбитого зеркала.

Скорчив рожу самому себе, я отошел от зеркала. Фотограф спрятался за черным покрывалом и смотрит на меня в объектив аппарата. Как было бы хорошо, если бы он узнал меня. Выглянул бы из-под покрывала и сказал:

– Это ты приходил ко мне с отцом лет тридцать тому назад.

1948 год. В тот год мы приехали с отцом из Батуми в Тбилиси. Мы жили в Музейном переулке, рядом с городским ломбардом. Во мне еще плескалось море, поэтому Александровский сад со своим круглым бассейном, в котором я купался с утра до ночи с незнакомыми мне мальчишками, был эхом моих морских приключений.

Внук своего знаменитого деда, я удивлял всех умением нырять. Я на спор плыл вдоль бассейна тридцать, пятьдесят, а однажды сто кругов.

Моя неутомимость вызывала восторги и восхищение. Когда я проплыл сто кругов, мне зааплодировали старики и влюбленные парочки в Александровском саду. Откуда им было знать, что прошлым летом во Всесоюзный день физкультурника я участвовал в массовом заплыве. Вместе с моим отцом и пятьюстами батумскими спортсменами мы стартовали в Махинджаури и плыли в Батуми.

Радостные сороковые годы. Только что кончилась война. Массовые народные заплывы были в те времена очень популярны. Бодрость духа царила вокруг. Из репродукторов раздавалось: «…А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер». Мужчины щеголяли в белых туфлях, начищенных зубным порошком.