См. статью «Любовь» - Гроссман Давид

А Момик отчего-то стесняется подойти и стать прямо возле них, он только потихоньку медленно-медленно приближается, как будто не нарочно, волочет свою школьную сумку по тротуару, пока вдруг нечаянно не оказывается возле самой скамейки и может слышать, как они говорят между собой на идише, хотя это немного другой идиш, чем тот, на котором говорят его родители, но он все-таки понимает каждое слово. Наш раввин, шепчет маленький Зайдман, был такой мудрый, что самые знаменитейшие доктора говорили про него, что у него два мозга! А Едидия Мунин досадливо отмахивается: «Эт!.. (Это такое словечко, которое то и дело само по себе выскакивает из них.) Наш маленький ребеле в Нойштадте, Пройдоха его прозвали — тоже, небех, сгинул Там, — так он не хотел писать в книге никакие новые толкования, ну так что? Даже великие мудрецы не всегда это хотели. Но что случилось? Я скажу вам, что случилось: случились три случая и маленький ребеле, да будет память его благословенна, уже был обязан видеть в них знаки свыше! Ты слышишь, господин Вассерман? Свыше!» — «А у нас в Динуве, — сообщает госпожа Цитрин никому в особенности, так, в пространство, — у нас там на площади был памятник Ягелло, наверно, пятьдесят метров высоты, и все чистый мрамор, импортный!»

От волнения Момик забывает закрыть рот: ведь ясно, что они совершенно спокойно говорят про страну Там, это может быть очень опасно, что они позволяют себе вот так, нисколько не таясь, говорить о ней, но он должен не упустить эту возможность и запомнить все, каждое слово, а потом побежать и быстрее записать все в свою тетрадь, и нарисовать все эти вещи, потому что иногда лучше нарисовать, например, всякие места, о которых они говорят, просто необходимо нарисовать их в его тайном атласе страны Там, который он теперь составляет. Можно нарисовать, например, эту гору, про которую рассказывает господин Маркус: «В стране Там была огромная гора, может, вторая по высоте в мире, и гои называли ее Еврейской горой, потому что это в самом деле была удивительная гора — чтобы нам обоим было так хорошо, господин Вассерман! И если ты, к примеру, нашел там какую-нибудь находку, то пока ты приходил к себе домой, она исчезала, страх это видеть! Шреклех! Ужасно! А деревья, которые ты рубишь там, на этой горе, не горели ни в каком огне — горят и не сгорают!»

И пока господин Маркус говорит, на лице у него со скоростью света сменяются все его рожи — чтоб лучше не знать их! — но господин Мунин тянет дедушку Аншела за край пальто, в точности как ребенок тянет за подол свою мать, и говорит ему: «Это еще что, господин Вассерман! У нас в Нойштадте, был у нас один Вайнтрауб, Шая Вайнтрауб его звали, молодой парень, совсем щенок, но такой ученый, ужас какой ученый! Даже в Варшаве слышали про него, потому что он получил специальную стипендию от самого министра просвещения, да, представьте себе! — поляк дает еврею стипендию! Теперь слушай! — говорит господин Мунин, и рука его сама собой сгибается и привычно заползает в карман: глубоко-глубоко, как будто он ищет там клад. (Вот именно, говорит Бейла, клад, который каждый бедняк может найти!). — Вайнтрауб этот, если, например, ты спрашивал его про месяц тамуз, например: что у нас имеется в тамузе, да? Скажи мне, пожалуйста, Шая, сколько минут, с Божьей помощью, имеется у нас от нынешнего дня и до праздника Песах в будущем году? Минут! Не дней и не недель, а минут, да? И он моментально, чтобы мы оба так помнили, господин Вассерман, сосватать наших детей, дает тебе точный ответ, прямо как робот, избави нас Бог от этой напасти!» И госпожа Хана Цитрин прекращает на секунду скрестись, и чесаться, и задирать подол, и расцарапывать свои голые — до самого верха — ноги, и смотрит на Мунина глазами, полными насмешки и презрения, и спрашивает: «А ответьте мне, не была ли у этого вашего Вайнтрауба голова, не про нас будь сказано, такая длинная, как початок кукурузы? И потом он поехал в Краков, да?» И господин Мунин становится вдруг немного сердитым и недовольным и говорит более тихим голосом: «Да, это тот самый молодец, беспримерно ученый». Тут Хана закидывает голову назад и хохочет таким жестяным скрежещущим смехом, как будто в горле у нее тоже чешется, и говорит ему: «Так знайте, что он сделался там спекулянтом на бирже, и опускался все ниже и ниже, и упал на самое дно, этот беспримерный ученый! Как же — слышали мы про него!..»

И они продолжают вспоминать, без остановки, без передышки, нисколько не слушая друг друга, и с такими интонациями, которые кажутся Момику знакомыми, только он не помнит откуда, и говорят так, без всякой опаски, про страну Там, выдают ее самые секретные пароли: Львовское воеводство, Бжижовский уезд, старый скотский рынок, большой пожар в Клойзе, трудовая мобилизация, увенчавшиеся успехом попытки, проклятый выкрест, чтоб его черти в аду глодали, рыжая Фейге-Лея и чернявая Фейге-Лея, и Аголден бергель — Золотой холм, который возле местечка Зайдмана, и там — слышите? — зарыты кубышки с золотом, которые шведский король поспешил припрятать, когда бежал от русского войска, а!.. Момик сглатывает слюну и запоминает все, голова у него на это прекрасно работает, голова у него, не сглазить, настоящий алтер коп, ладно, может, он еще не сравнялся с Шаей Вайнтраубом, который, да избавит нас Бог, был как робот, но и он, это уж точно, может сказать вам в любую секунду и вообще в любое время, сколько уроков физкультуры осталось до летних каникул и сколько учебных часов и минут тоже, не говоря уже о прочих вещах, которые он знает и помнит, не станем уж вспоминать о его прозрениях и предсказаниях, потому что Момик — он ведь настоящий пророк, как волшебник и чародей Йотем, он может, например, угадать, когда будет контрольная по арифметике, и, действительно, учительница Ализа входит и объявляет: положите тетради в портфели и достаньте чистые листы, и ребята смотрят на Момика, совершенно обалдевшие, а это, между прочим, нетрудное предсказание, потому что за три месяца до этого, когда папа проходил свое регулярное обследование сердца в больнице «Бикур-холим», тоже была такая контрольная, а Момик всегда немного волнуется, когда папа идет на это обследование, и поэтому он точно запомнил день, и в следующий раз, когда папа пошел в «Бикур-холим», тоже была контрольная, и поэтому Момик догадался, что в понедельник ровно через четыре недели учительница опять устроит контрольную, а другие ребята почему-то никак не могут сообразить такие вещи, для них четыре недели это слишком долгое время, чтобы что-нибудь помнить и вычислить, поэтому они по правде думают, что Момик какой-то волшебник, но у кого имеется тетрадь сыщика, и он записывает туда все происшествия, тот может знать, что однажды случившееся запросто повторяется еще и еще, и так Момику удается прямо свести с ума весь класс своими точными предсказаниями и тайными сведениями о танковой колонне, которая проходит мимо школы по шоссе Малха в точности один раз в три недели и в точности в десять часов утра, и еще он может знать — и это уже немножко пугает его самого, — когда снова появятся эти странные противные прыщики на лице у учительницы Неты, но все это, конечно, не очень важные и, может быть, даже глупые предсказания, самые обыкновенные надувательства, лишь бы ребята чуть-чуть уважали его, а не только все время обижали, потому что настоящие предвидения он бережет только для себя одного, о них никому нельзя рассказывать, никому! Например, о том, что он угадывает про своих родителей и обо всякой работе сыщика и разведчика, которому предстоит заново, из кусочков, сложить страну Там, теперь совершенно исчезнувшую и пропавшую. С этим у него очень много забот, потому что он — единственный в мире, кто может это сделать, только он один может спасти своих родителей от их кошмаров и ужасов, и от молчания, и от стонов, и от проклятия, которое висит над ними, ведь все это сделалось даже хуже с тех пор, как дедушка Аншел прибыл к ним и нечаянно опять напомнил им все, что они так старались забыть.

Понятно, что и самого дедушку Аншела Момик собирается спасти, только еще не знает, как именно. Он уже испробовал несколько систем, но пока ничего не получилось. Вначале, когда он оставался с дедушкой один и кормил его обедом, он как будто не нарочно несколько раз стучал по столу прямо у дедушки под носом, как это делали заключенные Рафаэль Блиц и Нахман Фаркаш, когда хотели убежать из тюрьмы. Он сам не знает, есть ли вообще какое-нибудь значение в этих постукиваниях, но у него появилась настоящая уверенность или, вернее, надежда, что кто-нибудь, кто сидит у дедушки внутри, откликнется на них. Ничего не произошло. Потом Момик пытался разгадать секретный код, который записан у дедушки на руке.

Он уже и раньше пытался сделать это с такими же кодами у папы, и у Бейлы, и у тети Итки, но не сумел. Эти коды совсем свели его с ума, потому что были записаны не чернилами и не ручкой и не сходили ни от мытья, ни от слюны, ни от чего. Момик испытал все средства, когда мыл дедушке руки, но номер оставался как ни в чем не бывало на том же самом месте, и Момик уже начал думать, что, возможно, его записали не снаружи, а изнутри, потому что так надежней, и что, может быть, внутри у дедушки в самом деле кто-то есть, и внутри у остальных тоже, и те, которые там сидят, зовут на помощь, и Момик ломал себе голову, что же это такое может быть, и записал дедушкин номер в своей тетради возле номеров папы, Бейлы и тети Итки, и проделал с ними несколько математических экспериментов — на его счастье, они как раз в это время учили в школе про гематрию, и Момик, конечно, стал в этом деле первым из всех, мигом все понял, и, когда вернулся домой, тотчас попытался перевести цифры в буквы, и переставлял эти буквы и так и сяк, но все равно из этого ничего не получилось, кроме нескольких странных, неизвестных ему слов, но он решил не отчаиваться, с чего вдруг! Один раз, это было среди ночи, у него возникла идея, почти как у Эйнштейна: он вспомнил, что есть такая вещь, которая называется сейфы, и в эти сейфы богачи прячут свои деньги и бриллианты, и открыть их можно, только если повернуть семь запоров в особом секретном порядке, и можете положиться на Момика, полночи он провел в вычислениях и опытах и назавтра, как только вернулся из школы, и забрал дедушку со скамейки, и разогрел ему обед, уселся напротив него и самым серьезным и взрослым голосом начал перечислять всякие сочетания этих цифр, которые записаны у дедушки на руке. Он перечислял их в точности как тот диктор, который объявляет по радио, какой билет выиграл в лотерее тридцать тысяч лир, и у него по правде появилась твердая уверенность, что в следующее мгновение дедушка раскроется, лопнет, как сухой стручок гороха, треснет пополам и какой-то дедушка-цыпленочек, маленький-маленький дедушка, веселенький и добрый, который любит детей, выскочит оттуда. Но этого тоже не случилось. Момик вдруг почувствовал странную тоску и печаль в душе, встал, подошел к дедушке, и обнял его крепко-крепко, и ощутил, какой он теплый, даже горячий, прямо как печь, и дедушка прекратил вдруг разговаривать сам с собой и целых полминуты молчал, лицо его и руки как будто отдыхали, и он прислушивался к чему-то внутри себя, но, как известно, слишком долго лодырничать, молчать и бездействовать ему не полагалось.

Тогда Момик начал применять серьезные и глубоко продуманные системы слежки, в точности как он умел. Когда он оставался дома один с дедушкой, он ходил за ним по пятам с тетрадкой и ручкой и с несокрушимым железным терпением записывал в тетрадь ивритскими буквами всю дедушкину болтовню. Понятно, что всего он не успевал записать, ну и ладно, зачем ему все? По крайней мере, он записывал то, что казалось ему самым важным, всякие звуки, которые дедушка повторял по многу раз, и уже через несколько дней Момику стало ясно, что дедушка на самом деле не просто так произносит какие-то глупости, а действительно рассказывает кому-то длинную историю, как Момик в общем-то и подозревал с самого начала. Он попытался вспомнить, что бабушка Хени рассказывала ему о своем брате Аншеле, но это было давно, когда Момик еще мало что понимал и не был по-настоящему алтер коп и ему еще можно было рассказывать про страну Там. Он вспомнил, как бабушка говорила, что дедушка писал стихи и для взрослых, и что у него были жена и дочка, и что обе они пропали Там у тех, и он попытался выискать какие-то намеки в том рассказе, который обнаружил в старой газете, но у Него ничего не получалось. Тогда Момик пошел в школьную библиотеку и спросил у библиотекарши госпожи Гуврин, есть ли у нее книга писателя Аншела Вассермана, она поглядела на него поверх очков и сказала, что никогда в жизни не слыхивала о таком писателе, а уж кто-кто, но она-то знает их всех.

Ладно, Момик ничего не сказал ей, только усмехнулся про себя. Он пошел и поведал о своем открытии Бейле — что дедушка не просто так болтает, а рассказывает какую-то историю, и она посмотрела на него с таким видом, который ему не очень-то понравился, — немного как будто с сожалением, покачала головой, расстегнула ему верхнюю пуговицу на рубашке и сказала: спорт, ингеле, спорт, мой мальчик! Необходимо заботиться немного и о теле, смотри, какой ты бледный, и слабый, и тощий, настоящий фертл оф, четверть курицы, синюшный цыпленок, как тебя такого возьмут в армию, а? Но Момик заупрямился и повторил ей, что дедушка Аншел рассказывает какую-то историю. Ведь и бабушка Хени рассказывала всякие истории, пока еще была в здравом уме, и Момик очень хорошо помнит ее такой особенный голос, и как она этим своим голосом бесконечно тянула слова, и живот у него тоже весь напрягался и подтягивался от этих ее слов, и на руках и под коленками появлялась странная испарина, и это в точности то же самое, что он чувствует теперь, когда говорит дедушка. И пока он объяснял все это Бейле, он вдруг в одно мгновение понял, что дедушка, бедный его дедушка, замурован внутри этой истории, как тот крестьянин с несчастным лицом и распахнутым в крике ртом, которого тетя Итка и дядя Шимек привезли из Швейцарии. Крестьянин прожил всю свою жизнь внутри маленького стеклянного шара, в котором, если его встряхнуть, шел снег, папа и мама положили шар на буфет в гостиной, но Момик не мог вынести этого его распахнутого рта и в конце концов нечаянно разбил шар и освободил крестьянина. И пока Момик продолжает заполнять свою тетрадь сыщика, на которой нарочно, чтобы никто не догадался, написано «Краеведение», путаной и невнятной болтовней дедушки, он потихоньку-потихоньку начинает улавливать в ней отдельные слова, как, например, Геррнайгель и Шахерезада, но, как назло, про них ничего не говорится в Еврейской энциклопедии, и Момик спрашивает Бейлу — как будто просто так, — что это — Шахерезада? И Бейла радуется, что он уже не интересуется беспрерывно страной Там, и идет выяснить у своего Иегошуа, капитана высокого ранга, и через два дня сообщает Момику, что Шахерезада была арабская принцесса и жила в Багдаде, но это довольно странно, потому что каждый, кто заглядывает в газеты, прекрасно знает, что в Багдаде нет никакой принцессы, а есть только принц Касем, псякрев, который тоже ненавидит нас, как все гои, да сотрется их имя, однако Момик не умеет отчаиваться, у него воловье терпение, он знает — то, что сегодня кажется нам таинственным и странным и даже пугает, завтра может сделаться совершенно понятным, потому что все это лишь вопрос логики и правильных размышлений, и тогда всему находится объяснение, так это в математике, и так это во всем, но пока истина выйдет наружу, нужно делать все обычные вещи, как будто ничего не случилось: каждое утро идти в школу, и просиживать там все уроки, и не обижаться, когда ребята говорят, что он вышагивает, как верблюд, такими странными прыжками — что они понимают! — и не особенно страдать, если они дразнят его Элен Келлер из-за очков и пластины на зубах, из-за которой он старается поменьше говорить, и не очень-то доверять им, когда они приходят подлизываться, чтобы он открыл им, когда будет контрольная по арифметике, и еще нужно выполнять этот договор с бандитом Лейзером, который уносит утром его бутерброд, и каждый день нужно преодолевать пространство от школы до дома, и понятно, что это можно сделать только с помощью вычислений, поскольку семьсот семьдесят семь шагов в точности — не меньше и не больше! — насчитывается от школьных ворот до Киоска счастья, где сидят, тесно прижавшись друг к другу, его родители и не произносят за весь день ни единого слова, и, когда они замечают его издали в конце улицы — у них на этот счет звериный инстинкт — и он приближается к ним, мама выходит и дает ему ключи от дома. Мама очень низенькая и толстая и немного похожа на килограммовый пакет муки, она слюнявит пальцы и приглаживает ему волосы (которые у него в точности как у Мотла, сына кантора Пейси), чтобы не торчали, как у дикаря, во все стороны, и стирает какое-то пятнышко со щеки и с рукава, хотя Момик прекрасно знает, что нет там никакого пятнышка, просто она любит дотронуться до него, и он, сирота, терпеливо стоит, не двигается и не прячется от ее ногтей и пальцев, только с опаской смотрит ей в глаза — ведь если выяснится, что они больны, им могут не выдать сертификат на въезд в Америку, и мама, которая вовсе не знает, что она сейчас мама Мотла, говорит ему скоренько шепотом, что уже невозможно больше с этим его отцом, сил нет терпеть эти его крехцы, беспрерывные его тяжкие стоны и вздохи, как будто он какой-то девяностолетний старик, и оглядывается быстренько на папу, который не двигается, смотрит в пространство, как будто ничего не видит и не слышит, и мама сообщает Момику, что отец уже неделю не мылся, и от одного только запаха люди не подходят сюда покупать лотерейные билеты, уже два дня никто не купил ни одного билетика — ну, кроме троих постоянных, — и с какой стати лотерея будет продолжать держать его тут, если нет покупателей, и откуда будут у нас деньги на еду, я тебя спрашиваю? — и, если она остается тут с ним целый день, как две селедки в консервной банке, так это только потому, что ему ничего невозможно доверить, ведь он, чего доброго, начнет продавать билеты со скидкой, и еще потому, чтобы не схватил, не дай Бог, сердечного приступа от этих хулиганов, и почему Господь так наказывает меня, почему не прикончит меня сразу на месте, вместо того чтобы кромсать на куски по частям, в рассрочку? — спрашивает она и умолкает, и лицо ее бессильно опадает, но тогда, на одно мгновение, она поднимает взгляд на Момика, и глаза ее вдруг становятся молодыми и красивыми, и нет в них страха и нет обиды ни на кого, наоборот, она как будто делает Момику такие хендлех — намекает так, чтобы он улыбнулся, чтобы был ее солнышком, светом в оконце, глаза ее наполняются небесным сиянием, но это продолжается всего полминуты, и она опять становится как была, и Момик видит, как небесное сияние утекает из ее глаз, и Мотл шепчет ей прямо в самое сердце голосом брата Эли: «Хватит, ну, хватит, мама, не плакать! Господин доктор сказал, что нельзя утомлять глаза слезами, ради всех нас, мама!». И Момик клянется — тьфу, чтоб ему умереть в черной могиле Гитлера, если он не достанет ей зеленый камень, который умеет вылечивать больные глаза, а может, и всякие другие холеры! И с помощью этих мыслей, которые Момик изо всех сил удерживает в своей голове, он умудряется почти не слышать хулиганов из седьмого класса, которые располагаются на безопасном расстоянии от его толстого папы и кричат: «Лотерея — фью-ю-ю! Лотерея — хрю-хрю! Лотерея сделает из бедняка свинью!» Это у них такая дразнилка, но Момик и его мама ее не слышат, и Момик видит, что и папа, огромный печальный король, уставился на свои громадные руки и тоже ничего не слышит. Они все трое вообще не слышат этих бандитов, потому что они согласны слышать только слова своего тайного языка, своего идиша, и скоро красавица Мэрилин Монро тоже сможет говорить с ними, потому что она поженилась с евреем, господином Миллером, и каждый день выучивает три слова на идише, а все остальные пусть лопнут от злости и зависти, да, пусть будет так! Мама продолжает касаться то лица, то одежды Момика, а он тем временем говорит про себя семь раз тайный пароль «Хаимова», который нужно сказать необрезанным в кабаке возле границы — так написано в книге Мотла, сына Пейси, потому что, когда им говорят «Хаимова», они тотчас понимают, и бросают все свои дела, и выполняют то, что им скажут, даже если попросить у них, чтобы они помогли тебе нелегально перейти границу в Америку, не говоря уж о более простых вещах, как, например, справиться с хулиганами из седьмого класса, и только по доброте своей Момик не наслал еще на них необрезанных.