Вспомнил об этом и Фуфаев. И на всякий случай подпустил демагогии:

– Какая надо – государственная!.. Или ты считаешь, что наши выборы… – Тут он напрягся, но все же выдавил: – Безнравственные?!

– Ну да. Чего в них нравственного?

– Результат, дура! – в сердцах рявкнул мэр.

– Подтасованный?

– Правильный! – сказал с нажимом и подумал: «Нет, надо этого художника вообще из города гнать! Куда Петрюков смотрит? Не может лишний раз зад поднять? Только квасить горазд, скоро ряха в дверь кабинета не пройдет».

Тут он немного перегнул. Действительно, и выпить начальник городской милиции Петрюков любил, и физиономию имел такую необъятную, особенно в районе щек, что рассматривать ее можно было только частями – целиком в поле зрения она с трудом помещалась. Но уж если что и могло застрять в дверях кабинета в первую очередь – так это его живот. Все же он пошире лица выглядел… Хотя и сам мэр, между прочим, корпускулярной умеренностью не отличался. И тоже наглядно демонстрировал преимущество своего сытного рациона перед нашим подножным кормом.

– Короче, хватит тут. Народ наш свой выбор давно сделал. Он – с ними! – Мэр сначала торжественно указал на пустую стену за спиной Жанны, потом – на потолок. – С президентом и премьером. А вот ты с кем?

– А я – с ними! – ответила Жанна и протянула руку к другой стене – напротив.

Фуфаев повернул голову и увидел там два иных портрета. Небольших, не канонических, не цветных и весьма невзрачных. Без солидных рам, без стекла, без пространства сзади, пригодного известно теперь для чего, одним словом, без всего, что делает портрет портретом, а не бумажкой для подтирки, на кой-то прилепленной к стене.

На одном был изображен некий смутно ему знакомый старик с окладистой бородой, на другом – совершенно незнакомый пожилой заморыш с оттопыренными ушами и в круглых очочках. По виду – откровенный чурка.

– Это кто? – спросил про бородатого. – Патриарх, что ли?

– Да, патриарх, – с полуулыбкой подтвердила Жанна.

Мэр тут же перекрестился на портрет и изобразил поклон. Даже успел подумать, что, может, и не так уж все и запущено, пока Жанна не добавила:

– Патриарх русской литературы.

– Че-го?..

– Это Лев Николаевич Толстой.

Теперь Фуфаев вспомнил: такой же портрет, только размером побольше, в раме и за стеклом, висел в школе, где он с трудом доучился, в кабинете литературы. И еще вспомнил, что Толстой вроде был отлучен от церкви. А значит, крестного знамения ему ну никак не полагалось. И надо бы его, наверное, как-то вернуть. Вот только как – не креститься же в обратном порядке, начиная с левого плеча? А вдруг это уже сатанизм?

«Тьфу на тебя десять раз!» – мысленно пожелал классику, решил, что лучше пару лишних свечек в церкви поставит, и сердито спросил про другого:

– А это что за чучело?

– Это не чучело. Это Махатма Ганди.

– Какая такая махатма?

– Не какая, а какой, – поправила его Жанна. – Это он.

– Да хоть оно! Кто он такой? Китаец? – вспомнил про фэн-шуй.

– Почему китаец? Индиец.

– Ах, индиец… – протянул Фуфаев. – Понятно… В отпуске с ним познакомилась?

– К сожалению, нет. Он давно умер.

– Значит, в секту там записалась, – понял мэр. – Плясать будешь с бубном. «Махатма, – орать, – махатма!»

– Махатма, между прочим, означает – великая душа.

– Вот-вот, я и говорю. Шаманить будешь, духов созывать.

– Нет, не буду, – почему-то с жалостью глядя на начальника, произнесла Жанна. – Я буду идти по пути сатьяграха.

Фуфаев нахмурился, пытаясь вспомнить: слышал он когда-нибудь о таком пути или нет?.. Нет, точно не слышал.

– Это еще что за хрень? – спросил.

– Это не хрень, это непримиримая борьба со злом и угнетением. Борьба за добро и истину.

«Вот только мне здесь сумасшедшей революционерки не хватало! – не то чтобы испугался, но как-то заопасался Фуфаев. – Еще укусит, зараза, или бомбу кинет…» – Он поджался и незаметно попятился к двери.

– Ненасильственная, – будто прочитала его мысли Жанна.

Мэр остановился и вновь приосанился.

– Знаете, как Махатма Ганди сказал? «Мир достаточно велик, чтобы удовлетворить нужды любого человека, но слишком мал, чтобы удовлетворить людскую жадность».

Жадность Фуфаева еще толком и не начинала удовлетворяться, пока лишь аппетит нагуливала, так что фраза показалась ему чрезвычайно глупой.

– И еще он сказал: «Лучший способ найти себя – перестать прислуживать другим людям».