Но взрывъ жестокаго, ироническаго смѣха заставилъ его вдругъ остановиться; и графиня откинулась назадъ, слрвно избѣгая близости художника, который медленно наклонялся къ ней.

– Однако, вы смѣлы, Маріано! Вотъ оно! Еще немного, и вы объяснитесь мнѣ въ любви. Господи, вотъ каковы мужчины! Съ ними невозможно поговорить по дружбѣ и слегка пооткровенничать безъ того, чтобы они сейчасъ же не заговорили о любви. Если бы я дала вамъ волю, то вы черезъ минуту заявили бы, что я – вашъ идеалъ… и вы обожаете меня.

Реновалесъ, отодвинувшійся отъ нея и опомнившійся, почувствовалъ себя оскорбленнымъ ея насмѣшливымъ тономъ и сказалъ спокойно:

– А что, если бы я былъ увѣренъ въ этомъ? Что, если бы я дѣйствительно любилъ васъ?

Снова огласилась комната смѣхомъ графини, но теперь онъ звучалъ неестественно, раздражая слухъ своею фальшью.

– Какъ разъ то, чего я ждала! Форменное объясненіе въ любви! Это уже третье, что я выслушиваю сегодня. Неужели нельзя говорить съ мужчиной ни о чемъ иномъ, кромѣ любви?

Она встала, ища взглядомъ шляпу, но не помня, куда положила ее.

– Я ухожу, cher maitre. Здѣсь опасно оставаться. Я постараюсь приходить впредь пораньше, такъ, чтобы сумерки не заставали насъ въ мастерской. Это предательскій часъ… часъ глупостей.

Но художникъ не отпускалъ ея. Карета ея не была еще подана. Конча могла подождать немного. Онъ обѣщалъ сидѣть спокойно и не разговаривать, разъ это ей непріятно.

Графиня осталась, но не пожелала сѣсть опять въ кресло. Она сдѣлала нѣсколько шаговъ по комнатѣ и подняла крышку піанино, стоявшаго у окна.

– Поиграемъ-ка немного. Это успокоитъ насъ. Сидите смирно на своемъ мѣстѣ и не подходите, Маріано. Посмотримъ, умѣете-ли вы быть паинькой.

Пальцы ея опустились на клавиши, ноги нажали на педали, и глубокіе, мистичные, мечтательные звуки Largo religioso Генделя наполнили мастерскую. Мелодія разлилась по комнатѣ, окутанной уже полумракомъ сумерекъ, и проникла черезъ драпировки въ обѣ сосѣднія мастерскія, наполняя и ихъ своимъ крылатымъ шопотомъ, словно пѣніе органа, на которомъ играютъ невидимыя руки, въ пустомъ соборѣ, въ таинственный часъ сумерекъ.

Конча чувствовала себя растроганною; эта чисто женская сантиментальность и поверхностная чувствительность дѣлали изъ нея въ глазахъ друзей великую артистку. Музыка увлекала ее, и она дѣлала усилія, чтобы сдерживать невольныя слезы.

Но вдругъ она перестала играть и тревожно обернулась. Художникъ стоялъ позади нея; дыханіе его почти касалось ея шеи. Графинѣ захотѣлось выразить протестъ, отогнать его назадъ взрывомъ жестокаго смѣха, но она была не въ силахъ сдѣлать это.

– Маріано, – прошептала она: – идите на мѣсто. Будьте умнымъ и послушнымъ мальчикомъ. Иначе я разсержусь.

Она повернулась на стулѣ въ полуоборотъ, оперлась локтемъ о клавиши и застыла въ такой позѣ, лицомъ къ окну.

Они долго молчали; она сидѣла неподвижно, онъ стоялъ, глядя на ея лицо, которое обратилось въ бѣлое пятно въ сгущающемся полумракѣ.

Окно имѣло видъ тусклаго, голубоватаго четыреугольника. Вѣтви деревьевъ въ саду виднѣлись черезъ него въ видѣ извилистыхъ и подвижныхъ чернильныхъ линій. Въ глубокомъ безмолвіи мастерской слышался трескъ мебели, это дыханіе дерева, пыли и вещей во мракѣ и тишинѣ.

Таинственная обстановка сильно дѣйствовала на обоихъ; умирающій день какъ бы притупилъ ихъ мыслительную дѣятельность. Ихъ охватило пріятное, мечтательное настроеніе.

Конча вздрогнула отъ наслажденія.

– Маріано, отойдите, – произнесла она медленно, какъ будто слова стоили ей тяжелыхъ усилій. – Это очень мило… мнѣ кажется, что я вошла въ воду… и вода пріятно проникаетъ въ глубь моей души. Но это вѣдь нехорошо. Зажгите свѣтъ, маэстро. Свѣтъ, свѣтъ! Это не корректно.

Маріано не слушалъ ея. Онъ склонился и взялъ ея руку; рука была холодна и безжизненна, словно не чувствовала его пожатія. Онъ поцѣловалъ эту руку во вназапномъ порывѣ страсти и еле удержался отъ желанія укусить ее.

Графиня очнулась отъ забытья и встала съ гордымъ, оскорбленнымъ видомъ.

– Это ребячество, Маріано. Вы злоупотребляете моимъ довѣріемъ.

Но она сейчасъ же расхохоталась жесіокимъ смѣхомъ, словно почувствовала состраданіе къ бѣдному смущенному Маріано.