— Я буду играть.

— Играй, Тала, — сказала Оля.

— Пусть эта уйдет, тогда я буду играть.

— Ну, это уж нет, — рассердилась Оля. — Сама уходи. К своим тарапанам.

— Ты что, она ж маленькая! — изумился Костя. — Ей надо играть.

— Ах так! Ну и играй со своей Талой.

— Я быстро! Поехали! Следующая станция Сочи!

А ночью пошел в уборную, Оля шаги узнала, включила свет, лежит, он поскребся в сарайчик.

— Ну зайди.

— Ты лежишь одна и не спишь.

— А ты ляг со мной, полежи, я усну.

— Мама будет искать.

— У меня головка болит.

— Сильно болит?

— Да.

Он заволновался, не знает, как быть. Топчется, босиком, в одних трусах.

— Я свет потушу, твоя мама не догадается.

Встала, потушила свет. Повела его за руку. Положила к себе.

— Нас заругают, — сказал мальчик.

— Нет, — сказала она.

— Тебя будут ругать, — догадался он.

— Это ничего, — сказала Оля.

Тогда он обнял ее за шею:

— Сейчас перестанет головка.

Мигом уснул.

Она лежала тихонько, чтоб не спугнуть, потом немного подвинула его руку со своего горла, чтоб было можно дышать, и лежала так, сторожила, как он спит, щекотно ей в шею. Чуть-чуть отодвинулась от него — очень горячее тело (перекупался, начало простуды). Он заплакал во сне, схватил ее сильно, до удивления, чтоб близко была. Больше не отодвигалась.

Утром не поняла — грохот, обвал — мы падаем в пропасть? Дом наш за ночь сполз и повис над бездной? Спасают имущество с риском? Смотрит — рядом с ней спит чужой мальчик, рот приоткрыт, подрагивает от усердия сна. Бледненький, странно ведь — южный ребенок, а бледненький, зеленоватый какой-то.

— Детка мой, сынка моя! Бросил ты бедную маму! Постелька твоя холодная стоит одна без тебя навсегда!

«А который час?» — Оля посмотрела: половина пятого.

— Костя, проснись, тебя ищут.

— Может, он куда забежал?

— Да куда же он забежит в пять утра? Украли ребенка. Черные здесь рыскали мужики!

— Надо еще поискать. Вдруг он в уборной?

— Только что были! Ну что вы такое! Нигде его нету! Нигде!

— Костя, проснись, твоя мама кричит.

— Сердце мне вырвали, звери! Деньги возьмите, все забирайте, отдайте ребенка!

— Костя, сейчас же проснись!

Оля его ущипнула. Она страшно рассердилась — вся улица проснулась, один он спит.

— Отдайте хоть мертвого! Тельце родное отдайте! Хоть волосочки, что там осталось от него — все отдам, золото есть, отдайте мне хоть волосочки!

— Костя, как дам сейчас! Ну-ка проснись!

И вдруг все затихло. «Все смотрят сюда», — она поняла и закрыла глаза.

— Спят. Обои. Целые.

— Боже мой! Пустите меня.

— Постойте, постойте здесь, не кидайтесь так, они не убегут.

— Мама, а я и не сплю! Я нарочно лежу, чтобы ты меня нашла.

— Ой, мой ребенок, мой бедный, собачонок ты, как твой отец! Сучка, вылазь, ну-ка вылазь! Не лежи рядом с ним! И ты сам отодвинься.

— Мама, я не вылезу, ты будешь драться.

— Буду.

— Мама, а у Оли головка болела.

— Убью ее на х…

Костя захныкал:

— Она еще спит.

— Пусть глаза откроет сейчас же!

Оля открыла глаза.

— Я тебя убивать не буду. Ради того, что ребенок нашелся живой. Ты не молчи, не смотри на меня так. Я с тобой сделаю культурно, даже бить я тебя не буду.

Олю связали.

— А я думаю, что она паровозиками играется…

— Знаете что, что ее вязать-то? Нас же много, и так отведем.

Стали развязывать. Разозлились — туго стянули узлы, трудно развязывать, дали парочку тумаков.

— И молчит, ты смотри, молчит! Еще смотрит!

— А что она сделала?

— Как это?!

— Нас спросят, что она сделала?

— Она лежала с ребенком. Тем более с таким. Ладно, там разберутся.

— Скажем: лежала с ребенком. Повели.

— Прощай, Костя!

— На тебе светофорчик!

— Я тебе дам ей отдавать светофорчики! А ты не смей с ним прощаться! Прощаться они еще будут! Прощальники!

Она оглянулась прощально, нечаянно увидела ту женщину с киселем. Та глазами глядела на Олю, как ребенок на бабочку. Вспомнила вкус земляники. Горячие плечи подруги.

Вели в милицию, но на полдороге бросили, всем хотелось уже на море. Одна Гала пыталась вести ее в милицию, дрожа и темнея от гнева. Но Галу оторвали от Оли и оттащили, молчащую от непосильной ярости.