Шрифт:
– Представь его во всех подробностях, – монотонным голосом йогина, который объясняет, как правильно лежать в шавасане, говорила она. – Его лицо, его костюм, его запонки. Представила?
– Ну да, – неуверенно согласилась женщина-богомол.
– А теперь представь, что он сидит на унитазе и КАКАЕТ, – с интонацией мальчиша-плохиша сказала первая, и мне пришлось рот зажать ладонью, чтобы не выдать свое присутствие басовитым ржанием ахалтекинца. – Сидит и какает…
К чему я это вспомнила?
Да вот, попалось в Гюисмансе:
«Всю неделю Дюрталь в одиночестве грезил о ней. Он не мог работать, даже читать – все заслонил образ этой женщины.
Дюрталь пытался внушить себе низкие мысли, представить незнакомку в минуты слабости, предавался грязным видениям, но этот прием, прежде всегда безотказный, если он желал какую-нибудь недоступную ему женщину, на этот раз не срабатывал. Дюрталь не мог вообразить себе неведомую корреспондентку за каким-нибудь обыденным занятием, она появлялась перед ним всегда печальной, возбужденной, обезумевшей от страсти и впивалась в него глазами, волнуя движениями бледных рук».
То есть, возможно (и даже скорее всего), под МИНУТАМИ СЛАБОСТИ Гюисманс имел в виду вовсе не defecatio, но почему-то, наткнувшись на этот абзац, очень живо вспомнила женщину-корабль и женщину-богомола.
28 марта
Не впервые за неделю меня упрекнули в снобизме, основываясь на суждении, не имеющем лично ко мне никакого отношения. Я сделала вывод (и это уже снобизм, наверное), что определенный (большой) процент людей не умеет думать абстрактно, не принимая за точку отсчета собственное существо. С одной стороны, я даже немного завидую обладателям этого блуждающего идеала, который меняется, когда меняются их жизненные обстоятельства. Они никогда не подвергают себя сомнению, никогда не рефлексируют и не анализируют, принимают себя как безусловное и неоспоримое божество. С другой – считаю, что подобная зацикленность на себе здорово тормозит развитие.
А еще есть женщины, которые не способны воспринимать красоту вне рамок собственного типажа. Это из той же оперы. Я знаю худеньких девушек, которые не способны воспринимать полное тело в ином контексте, кроме как дать совет о диете. Или знаю писательниц, красавицы-героини которых всегда подозрительно похожи на портрет автора. Такое впечатление, что люди боятся жить в открытом со всех сторон пространстве и предпочитают занавешивать глаза шорами, оставляя для обозрения лишь кажущийся безопасным узкий коридор.
29 марта
Олег не звонил мне неделю. Думаю, он тоже что-то понимает. Уверена, что его и тянет ко мне, и тяготит мое общество. Лет десять назад я бы обиделась, сейчас – просто считаю, что он экспериментирует с социальными моделями. Пытается расширить сознание. А на подобное обижаться как-то глупо.
Да и вообще…
На самом деле ни обидчиков, ни раздражителей не существует.
Если вас что-то обижает или раздражает, дело только в вас самих. Вы как многоногое божество индуистского пантеона, и на каждой ноге – ахиллесова пята.
Стоит быть благодарным тому, кто помог обнаружить очередную подобную пятку, ведь это шанс нарастить на ней панцирь. Нет, я вовсе не думаю, что человек должен быть пуленепробиваемым. Я как раз против пропагандируемой на Западе концепции вечного позитива – когда горе не переживается, а замазывается «няшечками» во всех смыслах этого дурацкого, но забавного слова. Я, скорее, о том, что у большинства из нас есть сотни искусственных болевых точек, и каждый дисбаланс – это повод от них избавиться. Для того чтобы работать с этими точками продуктивно, нужно уметь:
а) быть честным с самим собой;
б) быть эмпатом, уметь встать на место другого человека и примерить на себя его мотивы, даже если человек кажется вам мелким, подлым, недостойным.
В большинстве же случаев мелкие обиды просто прокручиваются по привычной человеку схеме – сначала эмоциональный дисбаланс, потом какая-нибудь удобная поза (отказ, невидимый стикер «мудозвон» на лбу обидчика, самобичевание – вариантов много может быть).
С возрастом многие искусственные болевые точки зарастают сами собою. Простой и низменный пример: если подойти на улице к тринадцатилетней девочке и сказать ей – мол, ты урод, у тебя нос картошкой, маленькие глаза и ноги толстые, то она (скорее всего) расстроится, и это нормальная эмоциональная реакция. Если же в аналогичной ситуации расстроится тридцатилетняя женщина, то это признак и незрелости, и полного незнания собственных глубин, неумения с ними работать.
Чем старше становишься, тем больше ценишь все реже и реже встречающихся на пути обидчиков.
Они помогают обрести равновесие.
1 апреля
В День дурака я писала стихи:
В баре у моря осень. Темно и пусто, Кто-то терзает пряную плоть лангуста, Кто-то в углу от скуки читает Пруста… Юные девы танцуют вальсы и твисты, Трогательно скуласты. И так игристы Как молодое вино. Берега скалисты, Южные звезды – праздничные монисты. Тысячу лет назад ты родилась щенком, Милым, безродным, с взъерошенным хохолком, Хвост пистолетом и уши всегда торчком. Тапочки грызла, гонялась за мотыльком, Выла на Млечный Путь – все так, ни о ком, Ни о ком конкретном… Юные девы, у моря, в дыму сигаретном Пьют каберне и притоптывают каблуком. В баре у моря осень. Луна двухвоста. Смуглый старик – должно быть, под девяносто, Пахнущий пылью, солодом и компостом, Словно пришел привет передать с погоста. К стойке подходит. Ром, говорит, и баста. Венчики волн как будто из пенопласта. Тысячу лет назад ты родилась котом, Толстым, как водится, с меховым животом, Терлась о ноги, закручиваясь жгутом, В марте мечтала о страстном и холостом, В августе – молча прогуливалась под зонтом, По ночным бульварам — Так вот сентябрь бредет по приморским барам В платье немодном, бархатном и простом. В баре у моря осень. Ты станешь волком, Будешь курить, слоняться по барахолкам, Предпочитать вуали простым футболкам. В баре у моря осень. А ты – как волк. Сотни днепров в заначке, десятки волг. Темное небо как грубый китайский шелк. Тусклая лампа мерцает под потолком, Юные девы притоптывают каблуком, Смуглый старик разбавляет коньяк матерком — Он, окруженный сизым седым дымком, Кажется богом – но не святым стариком, а мрачным, древним, жестоким, ветхозаветным. …Тихо уходишь на стылый пляж босиком, Выть на луну, беспафосно, ни о ком. Ни о ком конкретном.