…Совет солдатских депутатов постановил в ночь Лиго и в Янов день не воевать».

Арнис ничего не понял. Голодных детей, что по берегу ползли, жалко. Большие города, где стреляют пушки, взрывают дома, русские ловят русских, чтобы убить, выше пределов его фантазии. Будто ожили кровавые монстры «Кровавого восстания и других повестей». Безумный, далекий от Усмы мир отца. Бросить ли в озеро рыжий ранец. Перевернул страницу: нарисованы карандашом две голые женщины, красные груди как тыквы. Взявшись за руки, плачут разверстыми ртами. На беду вошла мама. Увидела.

– Мамулиня, что же это? Лицо ее вмиг посерело. Глаза не видят, она качнулась и сползала с лавки на пол.

– Сестренка младшая Милда и я, Марта. Отец твой, как из России пришел, ее изнасиловал. Я видела. А погодя и меня. Ударил меня и кричал: – Второй за Шрамма пойдешь!

(Неземные силы проснулись). Мы были девы. Жаловаться… позор свой открыть и до старости в безмужних ходить. Да я с первого раза тобой брюхата. Он жил то с Милдой, то со мной. Я свечу Деве Марии в церкви зажигала, когда не моя очередь. Грех.

– Но тетя Милда?

– Милдыня ударила садовым ножом. У него шрам на руке, вот здесь. Мать взяла его руку и провела ногтем черту. Он знал тупой, округлый садовый нож. Рука саднила до вечера.

С годами дело открылось. Тетя Милда ездила на суд в Талси.

Арнис сразу повзрослел. Ханне язвила: – Где же папа, Арни?

Зимой тысяча девятьсот сорокового года вставало над Усмой северное сияние, редкое для этих мест. Сполохи света держались недолго, хуторские выбегали смотреть в исподнем, на снег. Арнис поглядывал на арбузные груди и тяжелые низкие зады в посконных, а кто моложе – льняных рубахах до пят.

Если есть рок, ему проще обрушиться на целый народ, чем терзать по одному. В Усме началась советская власть. Сбежал полицай, нашли его лодку на другой стороне озера. Айзсарги спрятали униформу и охотничьи ружья, а кто и винтовки. В школе отменили утреннюю молитву, с этого началась для Арниса новая власть. Лавочник в Усме еврей и социалист. До советской власти Яков скупал на ярмарках свинину, сам грузил свежие туши на телегу, покрывал рогожей и вез в Талси. Он заказал фанерную триумфальную арку на въезде в поселок и украсил рукописным плакатом «Мы за соетскую власть и за конскую ярмарку в Усме каждый 20-й день». «Соетскую» опечатку лавочнику не простили, арестовали и повезли в Ригу. Не стало конских ярмарок, с горячим храпом тяжелых злых битюгов. Был праздник мальчишьей души, подержать узду и крикнуть страшно – ну ты, вражина, кнута хочешь? Свои же в красных повязках на рукавах увели агронома. Провидец, он утверждал, что при хуторской системе невозможны колхозы.

Красноармейцев в Усме видели лишь однажды. По тракту прошел грузовик, оставив на выезде из поселка сравнительно молодого мужчину в мятом, когда-то светлом полотняном костюме. Чистый рижанин по выговору, он назвался Федором Клотынем. Поселился в пустой волостной управе. Как скоро выяснили бабы – холостяк и бессемейный. Три дня не выходил, не пьянствовал. Сидел у окна и тяжело смотрел на проходящих. Вошел в лавку, где теперь продавцом Арнис. Жарко в полдень, собаки в пыли валяются и не лают, куры не ищут, коровы легли. Озеро как прозрачное стеклянное блюдо.

– Чем торгуем, молодой человек?

– Колониальные и москательные товары, сельдь, косы хорошие есть, немецкой стали «Крупп».

– Что нам Крупп. Цинковый прилавок поставим и продукты завезем. Вина будут молдавские и грузинские! Мандарины! Лимоны! Обещаю как первый секретарь волосного комитета ВКП/б. Клотынь говорил со страстью и тоской. – В Риге был по торговой части, но не отожрался – подумал Арнис. Вслух сказал:

– У нас продукты не покупают, свои есть. Разве копченую салаку.

– Новую Латвию построим! Только коммунистов здесь нет, большевиков.

– Лавочник социалист был. Так его…

– Знаю. Органы не ошибаются. Жизнь с молодежи начнём. Ты будешь секретарем комсомольской организации. Называется ВЛКСМ. Понял?

– Нет.

В отчетах уездного комсомола Арнис числился секретарем, и еще пятнадцать членов. Они об этом не знали.

Жизнь в Усме стала просторней. На площади у рынка повесили сиплый громкоговоритель. На почте раздавали московские газеты. Брали стены обклеивать под побелку. По-русски в Усме старики иногда говорили, но никто не читал. У озера наскоро сварганили павильон и разбили палатки. Пионерский лагерь. Дорожку засыпали толченым кирпичом, называется торжественная линейка. Приехали дети из Талси и Тукумса и молодые вожатые. На танцах Арнис познакомился с девушкой из самой Риги, коленки ниже юбки. Янина рассказывала, русских в Латвию пока не пускают. Только красноармейцы по казармам, и комиссары. Комиссары скупают ручные часы и особенно маркизет и крепдешин. Янина ездила в пионерский лагерь Артек и жила в Суук-су, бывшем дворце под Медведь – горой. Крым ей очень понравился, особенно инжир. Сейчас отрабатывает в Усме. Они гуляли в сосновом лесу. Вялый травяной уж пересекал тропу. Янина увидела змею, Арнис почувствовал дрожь ее руки и обнял. Быстро темнело, бу, бу – бухал филин.

– Холодно, пойдем домой, – сказала Янина. Она живет на окраине в доме Мары. Но там же сын Мары Юрис. Друг ближайший, единственный. Женщина прочла его мысли. – Юрка трепался на танцах, будто со мною спал. Сегодня его не будет. – Они пошли, взявшись за руки, в шестнадцать и двадцать лет.

Белые женские ноги в постели совсем иные, чем на озерном пляже. Арнис посмотрел выше и понял, что на откровение не посягнет. Желание распирало, но сделать он ничего не мог. Измученная Янина схватила его и положила на себя. Он ничего не смог.