Сэм сворачивает куда-то в заросли, и перед нами сначала открывается грязная тропинка, а дальше — настоящая дорога. Заканчивается она железными воротами с ржавыми петлями.

— Пару лет пытались запирать ворота на ночь, — кричит нам Сэм, — но ребятишки постоянно перелазили через забор и устраивали вечеринки на пляже. Когда ворота прекратили запирать, они перестали приходить.

Проснувшийся Хадли замечает:

— Потому что перестало быть весело. Хочется хулиганить там, где нельзя.

Сэм высовывает голову из окна, пытаясь разглядеть лицо Хадли.

— Ты раньше тоже сюда бегал? — смеется он. — Похоже на то.

Сэм с мамой несут емкость с водой в пруд для охлаждения, а я беру полотенца, «Тетрис» и желтый мяч для игры в баскетбол. Дядя Джоли несет укулеле. У зеленого столба Сэм пишет свою фамилию на дощечке.

Пруд намного больше, чем я себе представляла. Он практически идеальной квадратной формы, но с другой стороны — это дело рук человеческих. Бок о бок с искусственным водоемом находится настоящий пруд, Щучий, и он настолько огромен, что я не вижу противоположного берега. У большого пруда стоят два катера «Санфишер», заляпанная грязью лодка с веслами и железная гребная шлюпка. На всех маркировка АЩП — ассоциация Щучьего пруда.

Сзади ко мне подходит Сэм.

— Можно взять одну из лодок, если они не заняты. — Он поворачивается к маме и указывает на места, где двадцать лет спустя после создания искусственного водоема уже ничего не осталось. — Там раньше была вышка для прыжков с трамплина. И посмотри туда. Второй пирс не всегда подходил к берегу. Раньше, если нужно было на него попасть, приходилось добираться вплавь. А маленьким детям каждое лето надо было сдавать экзамен, чтобы получить разрешение заплывать за буйки.

Хадли и дядя Джоли, по всей видимости, сговорившись, забирают у меня полотенца и мяч. Потом хватают меня, лягающуюся и орущую, и бросают на счет три с первого пирса. Издали на нас кричит толстый спасатель: «Не бросайте в воду! Не с пирса!»

Хадли прыгает следом, хватает меня за лодыжку и тянет вниз. Вода темная, подкрашенная какой-то синей краской, в некоторых местах прохладнее, чем в других. Я ступаю по дну, пытаясь найти местечко потеплее, с которого Хадли не смог бы утащить меня.

Дядя Джоли, который только что разговаривал со спасателем, с разбегу ласточкой ныряет в пруд, а вынырнув, продолжает:

— Из-за химикатов это место похоже на гигантскую синюю чашу. Они подсинивают воду, чтобы не так быстро разрастались водоросли.

— Водоросли… — повторяю я. — Какая гадость!

Я не сомневаюсь, что водоросли, или еще чего похуже, растут и на пляжах Сан-Диего, но, отдыхая там, ты уверен, что их смывает течением.

Мама тоже находит себе занятие: она расстилает полотенца на небольшом клочке пляжа. Смешно, это вообще-то сложно и пляжем назвать. Больше похоже на пару куч песка, насыпанного бульдозером, а потом аккуратно разровненного. «Живут же люди, — думаю я. — Мы могли бы их кое-чему научить».

Мама создает колонию из полотенец. Она укладывает полосатое рядом с розовым, полотенце с логотипом «Отверженные» рядом с полотенцем от Ральфа Лорена. В торце всех четырех она раскладывает большое клетчатое одеяло. Интересно, кто будет на них ложиться? Она совершенно не обращает внимания на то, где находится солнце.

— Эй! — окликает она Сэма, но он ее не слышит.

Если уж говорить точно, именно в тот момент, когда она его окликает, тело Сэма ударяется о воду, совершая двойной кульбит. Для человека, прыгающего без трамплина, он чрезвычайно высоко и красиво взлетел. Мы все, уже находившиеся в воде, зааплодировали. Сэм подтягивается, вылезает на второй пирс и отвешивает поклон.

У него, в отличие от Хадли, сбитое тело. На груди растут темные волосы в форме сердечка. Как ни удивительно, но волосы на ногах не такие густые. У Сэма широкие плечи и узкая талия, сильные руки (еще бы, столько поднимать!) и мускулистые ноги. Я вспоминаю, что за ужином был разговор о том, что для него трудно подобрать джинсы — в бедрах они узки, в талии широки, ну, или что-то в этом роде.

— Давай наперегонки, — предлагает Хадли, подплывая сзади.

Он энергичным кролем пересекает пруд и едва не сталкивается с дядей Джоли, который лениво плывет на спине, что-то напевая на иностранном языке. Я вспоминаю, что плавание для дяди Джоли сродни религии. Мама говорит, что она понятия не имеет, откуда это у него.

Я догоняю Хадли уже на противоположном берегу пруда.

— Это потому, что ты на десять лет моложе.

— Да ладно тебе! — смеюсь я. — Ты просто ищешь оправдание.

— Неужели? — отвечает он, хватает меня за волосы и удерживает под водой.

Когда он отпускает меня, я проплываю между его ног, касаясь пальцами внутренней стороны бедер.

— Так нечестно! — возмущается он.

Мы плывем к берегу, где, набирая в ведерки мокрый песок, возится группа ребятишек. Мы с Хадли садимся на мелководье, вода плещется у наших рук.