– Послушай, Валентин, – Александр прицелился в умные карие глаза коллеги, – тут мне неожиданно кое-что перепало, и думаю, будет справедливым поделиться с друзьями, – он передал Виссарионовичу толстый конверт с пачкой двадцаток в банковской упаковке.

Мельком взглянув на содержимое, Валентин скривил свой крупный красивый нос:

– Полагаю, вы ошиблись с выбором конверта в вашей сумке, – Мещерский-Барский никогда не позволял себе, как минимум, трёх вещей, в том числе обращаться к кому бы то ни было, даже закадычным друзьям, на «ты». – Очевидно, Александр, вы хотели подарить мне томик Гуссерля «Картезианские размышления», о котором я так давно мечтаю. Знаю, что вышел в Санкт-Петербурге в прошлом году, но никак не могу найти его ни на Петровке, ни в книжных магазинах.

Да, с этим низкорослым тучным человеком с обширной лысиной и венчиком чёрных волос, с крупными ясными чертами лица общаться было не так легко, как с другими. Порода в нём говорит. Не шёпотом. Сегодня ведь как – каждая особь с пачкой стодолларовых банкнот в кармане мнит себя потомком дворян или, как минимум, обнищавшей польской шляхты. А поскрести по-настоящему, если окажется, что преимущественно – это потомки хазяйновитих мужиков, мельников, жуковатых крестьян, лихоимцев с большой дороги, раскованных от кандалов переселенцев, беглых крепостных, трактирщиков, торговцев всех видов, в том числе пирожков с зайчатиной вразнос, и, в лучшем случае, плутоватых управляющих или экономов.

Кем были потомки Мещерского-Барского, можно не гадать. Потому как Мещерский-Бар-ский никогда не позволял себе, как минимум, трёх вещей: сидеть, касаясь спинки стула, сидеть в присутствии женщин и обращаться к кому бы то ни было на «ты».

– Послушайте, Валентин, – Господи, научиться бы и мне вот так не показывать своих обид, в сердцах позавидовал Александр, – у меня и в мыслях не было… Я отлично знаю, куда пойдут эти деньги. Поскольку всем нам крупно не доплачивают, считайте это моим вложением в благосостояние коллектива. Просто у меня они не возьмут, а у вас – с удовольствием.

– Хорошо, – после кратких раздумий ответил Валентин, – но при одном непременном условии: мне иногда деньги возвращают, и, если позволите, я буду отдавать их вам.

А он не умеет или не может отказывать. Вполне по-христиански, с его неписаным законом: никогда не отказывай, если к тебе обращаются с конкретной просьбой.

Некоторое время они оценивали тонкий вкус внушительного размера пельменей, отдавали должное терпкому волшебству Мукузани, вдыхали горный аромат подливки. И мужской акапельный хор придавал происходящему черты пиршества.

Оказывается, и поглощение еды – это тоже праздник, как и присутствие друга, как и сама простая ежедневная жизнь тоже может быть праздником. И всё, что от тебя требуется, – научиться радоваться празднику.

Но славяне этому искусству не обучены. Посему, утолив первый позыв жажды по празднику, Александр полюбопытствовал о будничном:

– А что с твоим домом? Ещё стоит?

Александр как-то писал о героическом бастионе, в который жильцы переоборудовали своё жилище. Находился он под горкой, то ли на улице Чапаева (такое название прилепили к этой кривой улочке, хотя следов от копыт коня легендарного комдива на киевской земле не обнаруживали), то ли на улице Франко (легендарный «каменяр» в Киеве бывал и даже жил, но совсем не на той улице, а в переулке, который наречён именем действительно киевского лётчика; а во-обще-то, после войны, не говоря уже о временах нынешних, каждое второе название улиц было дурацким).

По соседству с этим домом начали сооружать очередной офисный монстр, а поскольку мешала горка, её потихоньку срывали и укрепляли фундамент, забивая сваи. Естественно, старый дом начал проседать, трескаться и разваливаться. Естественно, живущим в нём это активно не понравилось, и они обклеили фасад плакатами типа «Мэрии не сдаётся наш гордый «Варяг»! «Живыми нас не взять!» и «Пошли вы все на ху…тор!» Естественно, установили круглосуточную варту и, естественно, свалили в котлован экскаватор.

Городские чиновники любят деньги, но не любят шума. Особенно шума о том, что они любят деньги. Посему объявили о временном прекращении огня.

Валентин Виссарионович как раз в этом доме и проживал. Он даже в меру своих сил боролся – стоял в пикетах, ходил в роли парламентёра в стан врага, где своим пацифизмом пытался распространять пораженческие настроения в лагере строителей, редактировал воззвания к правителям и гражданам республики. Он с воодушевлением сообщил Александру, что власти вроде бы начинают соображать и могут одуматься.

Бедный Валентин Виссарионович, он ещё во что-то верил. Власти тоже верили, но совсем в другое: они верили в то, что порыв смутьянов угаснет, летом зачинщики разъедутся по морям да по дачам, а разобщённый плебс разбредётся по своим конурам досматривать сериалы и пить горькую, а они, улучив момент, начнут отрабатывать взятки.

– Вы хотя бы узнали, кто копает яму под ваше жильё? Кто владелец офисняка? Кто даёт чиновникам «на лапу»? Кто, наконец, ваш враг? – Александр умышленно уродовал лексические нормы разговорным сленгом.