Шрифт:
Интерьер ресторана буквально ослепил Гордона артистической стильностью. Темные раздвижные столы, оловянные подсвечники, современная французская живопись на стенах. Один пейзаж напоминал Утрилло. Гордон расправил плечи: спокойнее, смелей! В конце концов, есть еще голубой конверт с пятью фунтами. Деньги Джулии, разумеется, неприкосновенны, и все-таки с ними надежнее. Как с талисманом. Равелстон, ведя компанию к любимому угловому столику, слегка придержал Гордона, прошептав:
– Гордон, давайте, это будет мой ужин?
– Идите к черту!
– Мне так приятно посидеть с вами, но не могу же я смотреть, как вы спускаете последние монеты.
– Забудем про монеты.
– Ну, тогда пополам?
– Плачу я! – твердо отрезал Гордон.
Седовласый толстяк итальянец, улыбаясь, почтительно склонился перед столиком. Улыбался он, впрочем, одному Равелстону. Почувствовав, что надо заявить о себе, Гордон отложил меню:
– Решим-ка для начала насчет питья.
– Мне пиво, – торопливо сказал Равелстон, – сегодня что-то пива захотелось.
– Мне тоже, – эхом откликнулась Розмари.
– Бросьте вы! Выпьем хорошего вина. Какого лучше: белого, красного?
– Может, столового бордо, «Мэдок» или «Сен-Жюльен»? – предложил Равелстон.
– О, «Сен-Жюльен» я просто обожаю! – поддержала Розмари, которой смутно помнилась дешевизна этой марки.
Гордон про себя чертыхнулся (уже сговорились? уже хотят заткнуть в гнусное вечное «нельзя себе позволить»?), и если минуту назад бордо вполне устроило бы, теперь требовалось нечто действительно великолепное – шипучее, с роскошно хлопающей пробкой. Шампанское? Шампанского они, конечно, не захотят… Ага, вот что!
– «Асти» у вас есть?
Официант просиял (за пробки от подобных вин ему шла особая премия), уловил, кто платит, и радостно – обращаясь уже исключительно к Гордону – затараторил, вставляя малопонятные, зато эффектные французские словечки:
– «Асти», сэр? Да, сэр. У нас лучшее «Асти»! Tres fin! Tres vif! [22]
Грустно встревоженные глаза Равелстона напрасно пытались поймать взгляд Гордона.
– Это что, из каких-то шипучих вин? – спросила Розмари.
22
Изысканное! Игристое! (фр.).
– Шипучее, очень шипучее, мадам! Tres vif! Хоп! Как фонтан! – восторженно всплеснул ладонями толстяк официант.
– «Асти»! – приказал Гордон.
Равелстон сник: бутылка обойдется чуть не в десяток шиллингов. Гордон, словно не замечая, заговорил о Стендале, вспомнившемся по ассоциации с его герцогиней Сансевериной, чьи чувства «бурлили как асти». Тем временем на столе появилось «Асти» в ведерке со льдом (не по правилам, молча отметил Равелстон). Стрельнула пробка, пенистая струя хлынула в плоские широкие бокалы, и с первым же глотком все трое ощутили могучие чары вина. Розмари успокоилась, Равелстон перестал волноваться из-за нелепого мотовства, Гордон – надменно пыжиться. Ели тартинки с анчоусами, печеную лососину, жареного фазана под хлебным соусом, но в основном пили и говорили. И каким интеллектуальным блеском (явным, по крайней мере, для них самих) искрилась их беседа! Говорили, естественно, о бесчеловечности нынешней жизни и нынешней культуры; о чем же еще в наши дни? Как всегда – ах, только совсем иначе, с деньгами в кармане и уже несколько отвлеченно – Гордон клеймил гиблую современность: пулеметы, кинофильмы, презервативы и воскресные газеты. Но обычной саднящей боли в голосе его не слышалось; милое дело – обличать гниющий мир, жуя деликатесы, попивая прекрасное вино. Все трое были умны, ироничны. Гордон просто блистал. С дерзкой отвагой автора, известного лишь домочадцам, сшибал авторитеты: Шоу, Джойс, Йетс, Элиот, Хаксли, Льюис, Хемингуэй – парочка хлестких фраз и в мусор. О, если б можно было длить и длить этот восторг! И, разумеется, сейчас ему казалась – можно. Розмари выпила один бокал, Равелстон пил второй, Гордон, допив третий, заметил, что на него поглядывает барышня за соседним столиком. Стройная, с прозрачной кожей, миндалевидными глазами – сразу видно, привыкла к роскоши, из культурных верхов. Интересуется наверно, кто он такой. Необычайно воодушевившись, Гордон шутил, острил, причем действительно удачно. Деньги, деньги! Смазка и для колес, и для мозгов.
Однако со второй бутылкой волшебства поубавилось. Как-то сразу не задалось.
– Официант! – позвал Гордон. – Еще такая же бутылочка найдется?
– О да, сэр! Mais certenement, monsieur! [23] – радостно кинулся официант.
Розмари, сдвинув брови, толкнула ногу Гордона под столом.
– Не надо, Гордон, хватит!
– Что «не надо»?
– Этой шипучки. Лучше другое вино.
– К дьяволу! Бутылку «Асти»!
– Да, сэр.
Внимательно разглядывая скатерть, Равелстон потер переносицу:
23
О разумеется, месье! (фр.).
– Гордон, вы не позвольте теперь мне заказать вино?
– К дьяволу! – повторил Гордон
– Возьми хоть полбутылки, – попросила Розмари.
– Официант! Бутылку!
После этого веселье потускнело. Опять болтали и смеялись, но остроумие Гордона истощилось, барышня за соседним столиком отвернулась. Вторая бутылка почти всегда ошибка. Вино уже и пенилось меньше, и доставляло гораздо меньше удовольствия. Гордон почувствовал, что опьянел; вернее, достиг стадии полупьяно-полутрезвого баланса с характерным ощущением словно раздувшегося тела и утолстившихся пальцев. И хотя трезвая его половина сохраняла способность чутко слышать, отзываться, беседа стала утомлять. Стремясь загладить впечатление от неприятной сцены, Равелстон и Розмари с преувеличенным интересом схватились за Шекспира. Пошло длинное обсуждение «Гамлета». Розмари довольно искусно переводила зевоту в задумчивые вздохи. Трезвая половина Гордона вставляла какие-то замечания, но пьяная лишь наблюдала и наливалась гневом. Ныли, испортили ему весь вечер, чтоб их! А он хочет напиться и напьется! Из второй бутылки, от которой Розмари вообще отказалась, Гордон выпил две трети. Но какой хмель с этой кислятины? Пива бы, пива пинтами, квартами! Здоровой мужской выпивки! Ладно, он еще наверстает. В конверте еще пятерик; найдется, что продуть.
В глубине зала часы с музыкой мелодично прозвонили десять.
– Ну что, отчаливаем? – сказал Гордон.
Глаза Равелстона умоляли разделить счет поровну. Гордон упорно не замечал.
– Идем в кафе «Империал»! – объявил он.
Счет (два фунта за еду, полтора за вино) уже не мог отрезвить. Самого счета Гордон никому, конечно, не показал, но при всех бросил на поднос четыре фунта с небрежным «сдачи не надо!». Кроме денег в конверте у него осталось бобов десять. Хмурый Равелстон помог надеть пальто несчастной Розмари, которую ужин, всего лишь ужин, за четыре фунта ошеломил и ужаснул. Их мрачность просто бесила Гордона. Разволновались! Нельзя, что ли, себе позволить? Еще вот пять фунтов в конверте. И он должен, обязан все растранжирить. Подчистую!