Шрифт:
Вот и про разбитую Полиной бутылочку молока, предназначавшуюся Олечке, бабушка правильно, к месту, вспомнила. Олечке было несколько месяцев, она должна была уже и сидеть, и на ножки вставать, и прыгать, но ни того, ни другого она ещё не умела – от плохого прокорма. «От плохого прокорма» – так бабушка тёте Вале говорила. И ещё говорила, что Олю надо учить есть: сама она и не пикнет, если даже целый день еды не получит; желудок у неё – напёрсток, а надо его развивать. Полина слышала этот ночной разговор взрослых и решила про себя, что будет подкармливать Олечку тоже. Но когда бабушка увидела, как Полина суёт младенцу в ротик кусочек печёной белой свёклы (белой сахарной свёклой, а потом и картошкой, был завален весь угол в большой комнате, в двухэтажном деревянном доме на Змеёвой горе, куда их как многодетную семью флотского командира поселили в эвакуации), бабушка закричала громко и грозно, первый раз в жизни Полина слышала такой сердитый бабушкин крик:
– Остановись, отойди! Забери свою дурацкую свёклу!
Потом она всё переспрашивала Полину, сколько Оля успела свёклы съесть?
– Кусочек… – Полина расплакалась и не понимала, что от неё хотят.
– Какой кусочек? Сколько?
– Один пластик.
– Какой величины? Покажи! Покажи!
Полина соединила в колечко большой и указательный пальцы. Бабушка немного успокоилась, но молчала всё время, пока Полина тихонько всхлипывала, забравшись на свою раскладушку.
– Пойдёшь сейчас за молоком к Васильчиковым. Вернёшься, расскажу тебе, что Оле уже можно скармливать, чего нельзя пока совсем. А то пока Валентина в деревне, мы с тобой наделаем тут дел, в Ленинграде – не загубили, а теперь – не дай Бог!
II
В этот раз, впервые за все тридцать лет Жекиных межконтинентальных перелетов, по техническим причинам рейс отложили на девять часов. Экипаж отослали спать, пассажирам раздали бесплатный ужин и оставили их в зале ожидания. Многие легли на пол, покрытый ковровой обивкой, в том числе она, сын же просидел на полу всю ночь, прислонившись спиной к стене. Горел свет, ночная жизнь в зале ожидания все же шла, уснуть не удалось, только полудрема. Утром экипаж прошел через зал ожидания на рейс под аплодисменты пассажиров.
В самолете спать она не умела, такая же полудрема в течение десяти часов, затем несколько часов пересадки в Европе, и еще несколько часов до Москвы. До дому они добрались с воспаленным от бессонницы сознанием и рухнули в полуобморочный сон, они выделили на него два часа. Теперь это был сон, хоть и длился недолго.
По первому звуку будильника она вскочила, голова болела, тело не держало. Сын встал беспрекословно, молча, больной от недосыпа. Они потеряли два часа на свой полуобморочный сон, но иначе они не смогли бы теперь идти в больницу, быстро, пешком, по раннеосенней улице, разговаривать с персоналом, найти реанимацию, в необходимых заботах прожить день до вечера.
Но не пришлось. Из первой же двери вышел медицинский работник:
– Вам разве не звонили?.. Два часа назад…Нет, теперь вас туда никто не пустит.
Только несколько лет спустя, когда шок хоть и постепенно, но все же проходил, она поняла, что не допустить к телу матери, чей только что отошедший дух – в смятении и ждет, – преступление, неважно, совершено оно по ведению или неведению, и надо было настоять и прорваться к телу матери любой ценой. Но она тогда, видимо из-за шока, не сообразила и даже не оценила ситуацию.
Они не успели увидеть её живой.
– Она не захотела остаться, – сказал младший сын. – Она почувствовала, что мы здесь, успокоилась и ушла.
Её удивил ход мысли сына и то, что он подтвердил её собственный.
Мама… Она же бабушка Полина… её независимая и самостоятельная личность не допускала остаться недееспособной на руках чужой судьбы – дочерней судьбы, которую она не принимала до последнего дня, но и не осмеливалась ей препятствовать, отчего и страдала неутешно.
Довольно того, что дочь безропотно несла этот груз материнских страданий за её судьбу – теперь, в своем состоянии между небом и землей, мать это увидела. Да и небо ей показалось бесспорным прибежищем, она выбрала его, ни секунды не сомневаясь. Последние несколько лет перед приездом старшего внука она жила одна и держалась. После приезда внука – попала в реанимацию.
– Она расслабилась, – сказал младший сын. – Держалась, пока была одна, а как брат приехал – расслабилась.
Этот младший.. оказался проницательным.
Ольга (продолжение)
Накануне Полина видела: собиралась тётя Валя куда-то, разглядывали они с бабушкой по очереди на свет снятые с себя шёлковые «комбинашки», как стирали и «комбинашки» эти, и платье шотландское – бабушкино, фланелевую кофточку, двухслойную юбку, которую в доме называли Полининой…
(Потому что когда бабушка обвязывалась этой длинной, из сборенного цельного толстого полотна, пришитого к поясу, юбкой и садилась на высокую, самодельную, трёхногую табуретку, внутрь которой забивалась Полина, Полины обнаружить было нельзя. А прятать её так приходилось с месяц кряду, так как Полина, поскольку не дочь дяде Вале и тёте Вале, а племянница – была первой кандидаткой на эвакуацию из Ленинграда в детском поезде без семьи: своих детей воевавшему комсоставу разрешалось не отсылать в эвакуацию принудительно. А Полину не разрешалось оставлять при семье… Вот бабушка и прятала ребёнка, как могла, от уполномоченных, собиравших по домам на отправку детей в тыл. Полина, – по бабушкиным словам, – то «окопы с тёткой пошла рыть», то – в баню, то к однокласснице, то еще куда-то девалась: дети, мол, как ни ослабли – не углядишь. А Полина сидела в это время – под бабушкиной юбкой.)