– Да, – вздохнув, согласилась она и пожаловалась: – Когда всё это происходило, он так пыхтел, словно занимался не сексом, а выгребал навоз из конюшни. – Нора посмотрела просительно, если не умоляюще.

Я снова «отбил» поклон, поцеловал её в макушку, ощутив приятный, казалось, слегка горьковатый, но в целом не определяемый запах светло рыжих волос Норы. Ноздри затрепетали, порождая одновременно романтизм и реализм, к которым призывало млекопитающее-шизофреник, именуемое «homo sapiens». Романтизм требовал ухаживаний, вздохов, прогулок под звёздами, очаровывающих самку предметов, и, наконец, квинтэссенции в виде слияния души и тела двух сердец. Реализм без эмоций и сухо резюмировал: перечисленные «телодвижения» души глупы и нерациональны, поскольку всё просто – надо стать четвёртым, снять напряжение и «забить» номер самки в телефон на будущее. А вдруг понадобится?..

Я не хочу быть реалистом, потому что взаимоотношения между мужчиной и женщиной – не решение сухой математической задачи, а нечто большее. Потому что сведение к бесконечному уточнению числа «Пи» всяких взаимоотношений между людьми – роботизация представлений о жизни и её смысле. Потому что сжатие взаимоотношений между мужчиной и женщиной до статуса партнёрства приводит только к одному – один превращается в клиента, а другой получает мзду за услуги…

Я отодвинулся от Норы, обогнул стол и сел в кресло напротив, потому что то, что хотелось сказать, надо говорить прямо, глаза в глаза. Когда вы говорите что-то, неважно что, глядя на человека сверху вниз, а он воспринимает слова снизу вверх, то это подавляет, порождая внутреннюю незащищённость и невысказанный протест…

– Надень, пожалуйста, трусики, – слегка наклонившись вперёд, негромко произнёс я. – Понимаешь, таких как Люгорт конечно многовато, но… – Я на некоторое время замялся, пытаясь подобрать правильные слова, и производя при этом хаотичные пасы руками. Наконец, в голове что-то сформировалось, превращаясь в клише «отживающих век» норм морали: – Тебе только восемнадцать лет. Опыта «общения» с противоположным полом не так много. – Я снова изобразил что-то руками перед собой, воспитатель из меня ещё тот! – Нагота – это выражение доверия друг к другу. При этом обнажается не только тело, но и мысли, взаимные стремления, а в высшей точке – возможно душа. А то, что сейчас больше похоже на гинекологическое обследование, что ли?

Нора хмурилась некоторое время, периодически бросая прерывистые взгляды, словно производила массированную артиллерийскую атаку моего лица. А затем тоном реалиста спросила:

– Ты не хочешь быть четвёртым?

Я глубоко вздохнул. Нора то ли не поняла, то ли сделала вид, что не понимает то, что я сказал…

В поведении женщины очень трудно уловить грань перехода с поэзии на прозу жизни и обратно. Этот вечный круговорот льда и пламени женской натуры то замораживает тебя, то обжигает до смерти. Остаётся только одно – примириться с этим, чтобы иногда попадать в такт её движений во время танца жизни, и где-то тактично, а где-то грубо вплетать в фигуру танца свои движения и жесты…

– Хочу, но… – Я снова замялся, словно нерадивый воспитанник перед строгим воспитателем. – Понимаешь, я не хочу быть четвёртым при таком положении дел.

– Значит, я тебе не нравлюсь? – спросила она, отказываясь понимать меня.

– Нравишься, – ответил я и вздохнул. И тут у меня возникла идея. Не знаю, как на неё отреагирует Нора, но я её высказал: – Давай завтра пойдём к адвокату, и я засвидетельствую, что стал четвёртым.

– Без полового акта? – тоном бухгалтера уточнила она, её брови взлетели вверх, а губы плотно сжались, оставив вместо себя лишь тонкую ниточку губной помады.

– Да, – ответил я, глядя на Нору.

Она слегка наморщила лоб, с прищуром смотря на меня, и обдумывая моё предложение…

Я внутренне рассмеялся: женщина всегда остаётся женщиной, сколько бы лет её не было. Женщина всегда ищет выгоду для своего эго, осторожно ступая по жизни, и с подозрением высматривая подвох в протянутой руке.

– Согласна, – наконец, произнесла Нора и улыбнулась. Улыбка была обычной – доброжелательной.

– Вот и хорошо, – сказал я, подумал о Кае и высказал предположение: – Возможно, на завтра я найду ещё одного джентльмена, готового свидетельствовать перед адвокатом. Так что не пропадай. Я позвоню во второй половине дня.

Я встал, обогнул стол, подошёл к Норе и, нагнувшись, прошептал на ухо:

– Надень трусики.

– Хорошо, – также тихо проговорила Нора, довольно громко чмокнула губами в щёку, а затем слегка отстранилась в сторону, и кокетливо произнесла: – Сэр Сэсил заждался вас, лорд Лесли.

Я улыбнулся Норе и направился к двери, за которой ожидал сэр Вальтасар…

Дядюшка Вальтасар, дальний родственник по материнской линии, сидел за огромным имитирующим отделку дубом пластиковым столом. Он перекатывал из правой стороны рта в левый и обратно, короткий обрубок сигары. Перед ним лежал лист искусственного пергамента, на котором он что-то писал «гусиным» пластиковым пером, время от времени макая перо в чернильницу с полимерными чернилами…

Сэр Сэсил – традиционалист. А это означает, что королевский законопроект должен быть написан на пергаменте, прописным текстом. А саму «пропись», следовательно, необходимо «излагать» вручную, пером. Его не смущало, что по правую руку от него стоят, «запылённый временем», комп и принтер. На них можно было набрать и распечатать полимерными чернилами, соответственно, текст любым шрифтом, в том числе имитируя почерк самого сэра Сэсила…

Дядюшка Вальтасар поднял задумчивый взгляд от стола, за которым он творил государственные дела, и некоторое время пристально смотрел на меня.