Заглядевшись на сожжение он шел вместе с толпой и, похоже, совсем забылся. Всех потерял. Глаза забегали по лицам, фокус рядом, фокус вдаль, оборот кружева – никого. Только люди вокруг, плотно, окружили, и он видит их лица, видит как они говорят. Но только звук их речи не доходит до него, голоса теряются в этом галдящем улье, в бесконечном столбе воздуха над ним. Прячутся слова в словах, в общей речи, и вот так пропадают, у всех на виду. Пошла площадь из под ног, запутался в лицах, все замельтешило. Снова тот черный шар в груди, сократился живот, заколыхалась грудь. Пошел через этот гам напролом, всё стало как болото, пришлось хвататься за рукава, воротники, держаться за чужие плечи. Немые люди возмущались, но их крики до него долетали лишь иногда, как из глубины, из под тяжелой толщи. Кто-то говорил что ему нужна помощь, кто-то предлагал вызвать полицию, дескать, пьяница, с ума сошел. Наконец ему удалось вырваться на свободу, людей вокруг он уже не мог нащупать, но вот незадача, без опоры теперь стало труднее держаться на ногах. Он попытался снова зацепиться за что-то, но только провалился в воздух. Перед лицом вихрился снег с пепельной шелухой. В чем-то застряла нога, и стало еще труднее – холодная брусчатка появилась под спиной, но на голове было что-то, наоборот, теплое, а затем даже горячее. Не успел сообразить, как налетели люди со всех сторон, его начали зачем-то бить, закидывать его чем-то. Он пытался разглядеть, разобраться, что происходит, но в голове так пульсировало, что перед глазами ритмично вспыхивали черные кляксы, он боялся что может не выдержать сердце, или рассудок – что-то с ним непременно случится. Он схватился на ощупь за чей-то рукав, который его колотил, встал и в тот момент вся вся эта маята с неразборчивыми криками собралась в одну точку и загудела ударами кремлевских часов.

Он побежал от этих ударов, побежал туда, где мельком разглядел две острые башенки ГУМа. Он их различил только что по силуэту. Выскочил на Никольскую, покрестившись на ходу Казанскому соборчику, свернул на Ветошный, по Ильинке на Богоявленский, и там нашел спасение – Старопанский переулок, совершенно пустой, закрытый с боков невысокими домиками, точно какой-нибудь коридор. В этих стенах его глаз и нашел снова опору. Наконец вдохнул полной грудью, и с вдохом стал возвращаться рассудок, а с выдохом уходил звериный дух. Казалось, этого он ждал целую вечность, чтобы просто ушло. Достал было из кармана телефон и искал Тому в последних вызовах, но палец замер над экраном. А что он скажет? Запомнил всё плохо. Память смогла зацепиться только что за страх. А когда страх ушел, осталась только невыносимая усталость, как-будто он таскал на шее второго себя. И как только он поймал в фокус эту усталость, под дрожащим пальцем телефон сам зазвонил – Гафт трезвонит, обыскалась. Отвечать нельзя, ведь его позовут снова туда же. Он выключил телефон и от волнения стал трясущимися пальцами разглаживать волосы на голове и только тут, наконец, понял почему его макушке так холодно. Тормоша руками волоса он подошел к ближайшей погасшей витрине (почему-то только наполовину закрытой роллетом), наклонился и всмотрелся в тусклое отражение. На него смотрел мужчина с безобразным видом. Он не поверил своим глазам и понюхал руку – точно обгорел. И тут стало понятно что та драка на площади была никакая не драка – это его тушили. Он проковылял до соседнего дома едва волоча носки, сел там на выступ окна и чрезвычайно волновался. Ему было стыдно явиться родным в таком виде. Его раздумья прервал какой-то докучливый придурок, который выглянул из соседней двери и попросил не сидеть на окне. Леонид Андреевич в таком жалком виде не посмел пререкаться и пошел искать машину.

У машины никого не было и он еще ждал внутри. Долго вытряхивал из под себя песок принесенный на пальто с брусчатки, а потом так же долго теребил уродливые клочки волос вокруг выжженной лысины. Внимательно осмотрел кожу, слава богу ожогов не было, может быть только едва покраснело в одном месте. И пока он смотрелся его прервали – стук по стеклу, голоса детей снаружи. «Я вас потерял» – ответил он на не прозвучавший вопрос и завел двигатель. Марк неряшливо собирал ртом с руки развалившийся блин, Гафт снисходительно подняла брови и внимательно осмотрела мужа. Все сели в машину. «Мы тебя искали, искали.» «Да я вас тоже.» Про телефон он сказал, что тот внезапно сел на холоде. Сказал что его толкнули в костер. Гафт так и не опустила брови обратно. Толкнуть его через всю зону вокруг чучела должно было быть затруднительно. Она, впрочем, поверила. Они с детьми к чучелу подошли только через минут десять, когда оно уже почти сгорело и она вполне допустила, что могла чего-то не видеть. Леонид Андреевич сказал, что без проблем сам поведет домой. Но они не успели даже выехать на дорогу, выворачивая с парковки он как-то резко заехал одним колесом на тротуар, в машине все подпрыгнули, Гафт охнула. Он пожаловался, дескать, стало к сумеркам ухудшаться зрение и попросил жену сесть за руль. Она не удивилась – что-то такое недавно стало происходить с их знакомым – и списала все на старость. «Стареем, стареем,» – вздохнула она регулируя руль и зеркальце под себя.

Приступ забрал все его силы и погрузил его в какую-то туманную тупость. Леонид Андреевич сложил руки вдоль тела, спрятал кисти в карманы, откинулся на спинку и всю дорогу только следил за мерцающими огоньками за стеклом. Дома он побрил себя жужжащей машинкой под ноль, и выпил вина. Перед сном Гафт проверила его стрижку, и что-то еще почикала ножничками. Потом мазала ему стопы увлажняющим кремом – это был один из многочисленных ритуалов их семейной жизни. Но ничего не вышло – ему почему-то было невыносимо щекотно, пришлось вымазать крем с ее рук на свои и сделать все самому. Был уже март. В мае снова будет родительский день, и снова надо будет идти на кладбище, и снова там будет приступ. В конце концов, он устал об этом думать, и начал уже было засыпать, но жена шумно повернулась на бок и протяжно захрапела. И тогда он начал думать, что его видно обманули. Гипноз не только не работал, но возможно даже навредил.

Полдня на работе Розанов провел у зеркала. Каждый посетитель уходя от него обязательно перешептывался за дверью с секретаршей, а он разглядывал свою выбритую макушку с неосторожно торчащими одинокими волосками и думал, что надо бы явиться к этому щуплому проходимцу и затребовать плату обратно. За все это унижение, за то, что он был вынужден врать семье, испортил им вечер. За потерянные, в конце концов, волосы, которыми он так гордился – иметь такую шевелюру в его возрасте это большая удача. Сколько теперь придется их отращивать и каков будет результат одному Богу известно. Все эти гипнотические фокусы рассчитаны, надо думать, на олухов. Сеанс его не только не вылечил, но похоже даже обострил положение, потому что такого сильного приступа у него никогда и не было. Непременно нужна компенсация! Однако, дозвониться туда было невозможно, и на какой-то раз в наказание за хладнокровные гудки телефон полетел прицельно в велюровое кресло (чтобы ненароком не разбить). Шарлатан! Шар. Ла. Тан. Через минуту большой палец снова дергался над экраном в поисках последних звонков. Наконец эта безалаберная девочка взяла трубку и что-то промямлила про запись. Розанов пригрозил позвонить в надзорные органы. Ему хотелось поехать на место и всех там муштровать, но зачирканый ежедневник не позволял. Он побил ребром ладони податливую спинку дивана, оставив на ней длинную вмятину и выкурил противную папиросу за обедом (противную потому что она повлекла за собой изжогу), а дальнейшие действия отложил на день.

Как только появилось время, он без записи пришел к гипнотизеру. В фойе сначала не пускали. Леонид Андреевич старался не распаляться на всех подряд. Пришлось дозвониться до администратора нужного этажа. Этаж он запомнил, а вот имя доктора совсем вылетело из головы, он спросил гипнолога, такой там, слава Богу, был только один – Любин Николай Степанович. Девушка сказала, что к нему нужно записываться. Какое-то издевательство. Заставил ее сходить до него с требованием позволить ей выписать пропуск. Завитушки телефонного провода зацепились за стойку, и Розанову приходилось чуть ли не в ухо кричать девушке которая сидела за ней. Она отвернулась и закатила глаза, думая, что он ее не видит. На этаже у лифтов его попросили подождать у кабинета. Это была видимо та самая особа, что вчера не брала трубку пол дня. Тут же при нем зазвонил телефон и она взяла его с первого же гудка, паршивка! У двери кабинета никого не было, Леонид Андреевич сел в большое кресло вышитое закорючками, склонил голову, и, чтобы скоротать ожидание, ковырял пальцем лак на деревянном набалдашнике. Он еще некоторое время волновался от злости, но постепенно отошел, и о чем-то задумался. Хотя, задумчивым он только выглядел, а на самом же деле совершенно ни о чем не думал. И как назло, именно здесь, в проваливающемся как-будто до самого пола кресле, где ноги становились на высоком ворсе ковра совершенно невесомыми, как назло, именно здесь стала отступать обида на гипнотизера (гипнолога!) Он вспомнил те прекрасные ощущения, которые принес сеанс, ощущение чистоты и пустоты, какой-то заветной новизны. Откуда берется эта прелесть? В воображении выстроились сохранившиеся детали. Довольно скудный набор – большая часть осталась в супе того самого глубинного разума, как его назвал доктор. Легко удалось вспомнить первые мысли от знакомства, мягкие обходительные касания, дальше только сон. Одна картина осталась невредимой – ясная, отчетливая пустая школьная доска в меловых разводах. И вдруг, вдруг вспомнил, что сидит ровно на том месте, где после сеанса застал спящую девушку.

За последние два дня за вереницей воспоминаний и пробужденных впечатлений он ни разу не вернулся к тому эпизоду. Весь «эпизод» в сущности заключался в том, что он прошел мимо, она проснулась и почему-то улыбнулась ему. На ней было какое-то платье с пышным подолом, несуразные белые кроссовки футуристической формы, которые из-под подола выглядывали только наполовину. Голые плечи, которые по серединке уравновешивал кулончик на тонком бархатном чокере, пышные вьющиеся волосы до плеч, одно ухо открыто, кажется высокий лоб, или наоборот, низкий – дальше фокус терялся. Он всматривался в центр этой ускользающей картины, покусывал костяшку указательного пальца и тщетно пытался за что-то уцепиться.

Как вдруг щелк, треск, отворилась дверь. Из нее показался улыбчивый, чрезвычайно дружелюбный доктор. Он собрал улыбкой все морщины, со своим прищуренным, вечно спящим глазом, поднял руку в воздух и энергично и громко поприветствовал Леонида Андреевича, как будто тот сидел не прямо перед ним, а где-то в другом конце коридора.

– Здравствуйте, Розанов! Давно вы сидите? Ах Лида, Лида, – эту часть он сказал нарочито громче и с укоризной посмотрел вдаль, на выглянувшую из-за стойки девчонку. – Я только вас и жду. Хотя, вру, с вашего позволения, – он деловито посмотрел на часы, – времени у нас не то чтобы, у меня скоро будет сеанс. Но вашу проблему мы разберем, ручаюсь! Садитесь куда удобно и рассказывайте.