Когда маму выписали, ссылаясь на переполненность больницы, она шла с трудом, с обеих сторон ее поддерживали мы с братом. Она пошатывалась и едва дошла до дома. На врачей обиды нет, лекарствами у нас и правда обеспечивают крайне плохо. Даже иголок, чтобы швы накладывать, и тех мало, и далеко не всех требуемых размеров, а уж что говорить о лекарствах…

Уколы я делать умела и раньше, но до этого моими пациентами были кошки и собаки. Уже не помню, с какой живности началось, но соседка медсестра пришла, показала, как вскрывать ампулу, набирать шприц, под каким углом вводить, в общем она научила меня делать уколы. А куда именно делать объяснял ветврач, что лечил наших кошек и собак. А тут человек, да еще самый родной. Снова надо учиться. Опять пошла к соседке-медсестре. Та объяснила и показала, как делать уже человеку. Сказала, что верит в меня, рука мол легкая.

Когда мама лежала уже дома стало намного легче. Во-первых, не нужно было мотаться в больницу, и переживать, как она там. Мама была дома.

Во-вторых, с уколами она заметно пошла на поправку. Она по-прежнему в основном лежала. Иногда сидела. Как только мы переступили порог квартиры, спаниель надумала рожать. Забралась под кровать и там родила четырех прелестных черно-пегих щенков. В общем по итогу щенкам соорудили нечто типа вольера из каркаса кровати, и мама, когда садилась на свою кровать, стоявшую рядом, любовалась ими. А положительные эмоции больному очень нужны для выздоровления. Более того, когда щенки подросли, они забирались к ней на кровать, и играли в ногах, а один, самый ласкушка, забирался спать на всю ночь.

В-третьих, маме выплатили зарплату, которую задерживали уже давно, и ее коллеги по работе принесли домой деньги. Возможно, что они и от себя прибавили, не знаю, главное, что питание для мамы было полноценным, да и сама перешла на трехразовое, готовить я стала все сама, так как времени стало больше. Когда маму выписали, с дачи снова заехал отец и теперь он привез продукты, так как собирался не впопыхах. Бросать дачу совсем он не мог – там жили кролики, и огород требовал ухода. На даче постоянно из семьи кто-то был с весны по осень, лично я почти все каникулы, это так, маленькое пояснение.

Любой взрослый скажет, что мне было очень трудно меньше трех недель, и это не так долго, и что я могла бы попросить отца привезти «картошки – моркошки», или занять денег у соседей на еду, но мне только исполнилось шестнадцать. Просить я никогда не умела, так и не научилась с тех пор. Как говорит Воланд, герой произведения «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, – «никогда и ничего не просите, и в особенности у тех, кто сильнее вас», и единственный раз, когда я нарушила это правило не задумываясь – это когда нужно было поставить на ноги свою маму.

Другие мои «дни рождения» какие-то помнятся, какие-то совсем стерлись из памяти, но это, когда мне исполнилось шестнадцать, я не забуду никогда. Наши близкие и родные – самое ценное, что у нас есть, и ради них стоит быть сильными, или стать таковыми.

Эта книга – мягкая подушка, в которую можно поплакать. Пушистый мурчащий кот, которого можно погладить, когда вам грустно и больно.

Это история о горе и его проживании. О том, как внутреннему ребенку сложно и страшно терять близких. О том, что детство и его приметы рано или поздно заканчиваются, как бы мы ни старались их удержать.

Основа этой маленькой книги – история, которая случилась со мной. Только превратив ее в текст, я смогла прожить и принять это горе. Я надеюсь, что мой рассказ поможет тем, кто потерял близких, высвободить непрожитые эмоции. Я пишу, чтобы показать: текст терапевтичен. С каждым из нас случаются беды, у каждого есть свои трагические истории. Написанный текст помогает их пережить, переосмыслить и использовать, чтобы стать сильнее. Не бывает людей без боли, но боль не должна управлять человеком.

Прочитайте мою историю. А потом возьмите ручку и запишите свою. Я надеюсь, вам станет легче. Плачу ли я, когда пишу? Да. Но я понимаю, что это неизбежная часть процесса, иначе непрожитые эмоции так и останутся зажатыми, так и будут забирать мою энергию.

Я берусь за эту историю уже не впервые. И каждый раз я смотрю, как горят мои черновики вместе с мусором.

«Рукописи не горят,» – спокойно смотрит на это Воланд.

«Жечь было наслаждением,» – возражает ему Гай Монтэг.

«Забрать все книги бы, да сжечь,» – соглашается Фамусов.

Пока в моей голове проигрывается этот разговор, я помешиваю длинной палкой костер и раскрываю занявшуюся снаружи тетрадь. Я контролирую огонь. Сама. Огонь уже ничего не может сделать с моей жизнью. Все, что мог, он сделал семь лет назад.

Рукописи не горят. И поэтому я опять начинаю сначала этот рассказ об огне, детстве и (не)счастье.

Я выходила из затхлого автобуса и шла по асфальту ровно тринадцать метров. Потом, когда он заканчивался, проходила мимо старой церкви и долго брела вдоль озера. В конце пути, там, где дорога спускалась к озеру, а другая сбоку врезалась в нее, чтобы увести путников в дальнюю деревню, там, где старый фонарь светил одним глазом и в зимней темной белизне, и в летней дреме, именно там вырастал зеленый дом.