– Нѣтъ на свѣтѣ друзей, Маріано, – говорила графиня съ горечью. – Премьеръ этотъ – дуракъ, который забылъ старыхъ друзей, какъ только занялъ постъ предсѣдателя совѣта министровъ. А еще вздыхалъ, словно теноръ изъ зарзуэлы, ухаживая за мною (да, да, правда!), и собирался лишить себя жизни, видя, что я нахожу его дуракомъ и буржуа!.. Сегодня онъ былъ попрежнему любезенъ. Жалъ мнѣ руки, закатывалъ глаза къ небу. «Дорогая Конча, безподобная Конча» и всякія другія сладости. Совсѣмъ, какъ въ совѣтѣ, когда онъ поетъ, точно старая канарейка. Однимъ словомъ, Золотого Руна бѣдному Пако не получить. Премьеру очень жаль, но во дворцѣ не желаютъ этого.

И какъ будто она впервые попала въ это мѣсто, графиня устремила злобный взглядъ на темные холмы, откуда слышались выстрѣлы.

– А потомъ еще удивляются, почему люди возмущаются. Я – анархистка, слышите, Маріано? Я чувствую себя съ каждымъ днемъ все больше и больше революціонеркою. He смѣйтесь, пожалуйста, это вовсе не шутка. Бѣдный Пако – святой агнецъ и пугается, когда слышитъ мои слова. «Голубушка, подумай, что ты товоришь. Мы должны быть въ хорошихъ отношеніяхъ съ дворцомъ». Но я протестую. Я знаю этихъ людей, это все одна дрянь. Почему не дать моему Пако Золотого Руна, если онъ такъ желаетъ имѣть его. Повѣрьте, маэстро, что наша трусливая и покорная Испанія бѣситъ меня. Хорошо, если бы у насъ повторился французскій 93-ій годъ. Если бы я была одинока, безъ этой ерундовской фамиліи и положенія, то я выкинула бы здоровую штуку. Я бросила бы бомбу… или нѣтъ, схватила бы револьверъ и…

– Пафъ! – сказалъ художникъ энергичнымъ тономъ, расхохотавшись отъ души.

Конча сердито отвернулась.

– Нечего шутить, маэстро, не то я уйду или поколочу васъ. Это много серьезнѣе, чѣмъ вы думаете. Можете шутить по вечерамъ у меня въ гостиной.

Но она не выдержала серьезности и улыбнулась слегка, точно вспомнила что-то пріятное.

– Впрочемъ, я не во всемъ потерпѣла крахъ, – сказала она послѣ краткаго молчанія. – Я ушла не съ пустымиг руками. Предсѣдатель не хочетъ сдѣлать себѣ врага изъ меня и предложилъ мнѣ вмѣсто ягненка кое что иное, а именно провести въ депутаты любого по моему указанію при первыхъ-же дополнительныхъ выборахъ.

Реновалесъ широко раскрылъ глаза отъ удивленія.

– А для кого вамъ это, голубушка? Кому вы собираетесь преподнести депутатское званіе?

– Для кого! – повторила Конча тономъ насмѣшливаго удивленія. – Для кого! А какъ вы думаете, большое дитя? Конечно, не для васъ. Вы, вѣдь, ничего не знаете и не понимаете кромѣ своего искусства… Для Монтеверде, для доктора. Онъ сдѣлаетъ великія дѣла.

Тихая площадка огласилась громкимъ смѣхомъ художника.

– Дарвинъ – депутатъ! Дарвинъ будетъ рѣшать политическіе вопросы.

И онъ продолжалъ хохотать отъ этой комичной мысли.

– Смѣйтесь, смѣйтесь, гадкій. Открывайте пошире ротъ, потрясайте своею апостольскою бородою. Какъ вы очаровательны! Что же въ этомъ особеннаго?.. Да перестаньте же хохотать! Вы дѣйствуете мнѣ на нервы. Я уйду, если вы не перестанете.

Они долго молчали. Непостоянство ея птичьяго ума и легкомысліе заставили ее скоро забыть обо всѣхъ заботахъ. Она презрительно оглядѣлась по сторонамъ, желая унизить художника. Такъ вотъ чѣмъ онъ восторгался! Стоило того! Они медленно начали прогулку, спускаясь къ старымъ садамъ, лежавшимъ на склонѣ позади дворца. Путь ихъ велъ среди откосовъ, поросшихъ мхомъ, по чернымъ ступенькамъ пологаго спуска.

Ничто не нарушало тишины. Вода нѣжно шептала, стекая по стволамъ и образуя ручейки, которые змѣились внизъ по склону, исчезая въ травѣ. Въ тѣнистыхъ уголкахъ лежали еще мѣстами, словно хлопья бѣлой шерсти, кучи снѣга, уцѣлѣвшаго отъ солнца. Птицы наполняли воздухъ своимъ чириканьемъ, напоминавшимъ рѣзкій звукъ алмаза по стеклу. Около лѣстницъ цоколи изъ почернѣвшаго и изъѣденнаго камня говорили объ исчезнувшихъ статуяхъ и вазахъ, красовавшихся на нихъ въ былое время. Въ маленькихъ садахъ, разбитыхъ въ видѣ геометрическихъ фигуръ, зеленѣли на каждомъ уступѣ темные ковры газона. На площадкахъ пѣла вода, журча въ небольшихъ прудахъ, обнесенныхъ заржавѣвшими рѣшетками, или падая въ тройныя чаши высокихъ фонтановъ, оживлявшихъ одиночество своими безконечными жалобами. Всюду была вода: въ воздухѣ, въ почвѣ, наполняя все своимъ ледянымъ журчаньемъ и усиливая холодное впечатлѣніе отъ этого пейзажа, въ которомъ солнце выглядѣло, какъ красный мазокъ, не дававшій никакого тепла.

Графиня съ художникомъ прошли подъ темными сводами, среди огромныхъ, умирающихъ деревьевъ, обвитыхъ до вершинъ змѣящимися кольцами плюща, задѣвая за вѣковые стволы, покрытые отъ сырости зеленоватыми и бурыми корками. Дорожки шли по склону горы. Съ одной стороны ихъ высились откосы, съ вершины которыхъ доносился звонъ колокольчиковъ; время отъ времени появлялся на голубомъ фонѣ пространства неуклюжій силуэтъ лѣнивой коровы. По другой сторонѣ дорожки тянулись грубыя перила изъ столбиковъ, выкрашенныхъ въ бѣлый цвѣтъ, а за ними, въ глубинѣ, разстилались мрачныя, пустынныя лужайки съ ручьями, плакавшими день и ночь среди дряхлости и запустѣнія. Почва между деревьями была покрыта густымъ, колючимъ кустарникомъ. Стройные кипарисы и прямыя, крѣпкія сосны съ тонкими стволами образовали частую колоннаду, пропускавшую свѣтъ солнца – ложный, театральный свѣтъ, точно въ апоѳеозѣ, – который разукрасилъ почву золотыми полосами и темными линіями.

Художникъ восторженно расхваливалъ эти мѣста. По его мнѣнію, это былъ единственный художественный уголокъ въ Мадридѣ. Великій донъ Франсиско приходилъ сюда работать. Реновалесу казалось, что за первымъ поворотомъ дорожки они натолкнутся на Гойю, сидящаго передъ мольбертомъ, нахмурившись передъ какою-нибудь прелестною герцогинею, служащею ему моделью.

Современные туалеты не гармонировали съ этимъ фономъ. Реновалесъ заявилъ, что къ такому пейзажу подходятъ только яркій кафтанъ, напудренный парикъ, шелковые чулки и платье съ высокой тальей.