Шрифт:
МИМИ.
Мне с чем-то сто, и с чем — немало. Век декадентства миновал. Вглядись в неровный слой эмали, Не там ли бродит минотавр? Что ты, что ты, что ты, что ты? Я солдат девятой роты, Тридцать первого полка! Ламца-дрица-ца-ца! Мечты о дальних светозарах Нас уносили на века, Когда шалили в дортуарах, Не ведая большевика. Что ты, что ты, что ты, что ты? Вот корнет в одних ботфортах Кавалергардского полка, Ламца-дрица-ца-ца! Какие были джентльмены! Плясали Пат и Паташон! И проплясали все пельмени, Лишь гадский вьется запашок. Что ты, что ты, что ты, что ты? Я из пятой разведроты Конницы пролетарьята, Пасть пахучая разъята. Здесь не терпят гордеца, Ламца-дрица-ца-ца!(Откатывает в сторону).
Сдержанно, тонно проходит местный электрик граф Воронцофф.
ВОРОНЦОФФ.
Нам внятно все — и острый галльский смысл, И сумрачный германский гений, Но русский ток пока еще не смыл Плевел злокозненных поползновений. В родной глуши я весь аристократ, Распространитель качеств и количеств. Как был среди философов Сократ, Таков и я по части электричеств. Включая вечером в квартире свет, Вы вызываете одно из таинств. Сей тайны не постиг ни Ист, ни Вест, Как непостижно то, что вносит аист.(Отходит в сторону).
На манер московского пьянчуги-работяги по сцене косолапит местный водопроводчик князь Олада.
ОЛАДА.
Моя маман, равно и мой папа, Унверститетов не кончали. Вода моя текла, бурля, сопя, Трубу нащупала упрямая стопа, Наш княжий дух мне пел виолончелью. На родине ужасных праотцов Я увидал своих коллег воочью. Зачистили мы дюжину концов; Таков наш брат, Москвы водопроводчик! От них я научился красоте И краткости гулаговского сленга. Сквозь ржавчину вода текла, рассвет Нас пробуждал, словно детей в пеленках. Теперь вставай, смири же боль в коленках! И будет там вода, и твердь, и Божий Свет!(Отходит в сторону).
Как пара доберманов, на сцену выскакивает пара репортеров.
РЕПОРТЕРЫ.
Воспитанники школ престижа, Больших амбиций молодежь, Горбатим тут средь горной стужи И русский слушаем скулёж. Такие выспренные рожи! Тут впрямь становишься Толстым, Но репортеры скачут с грыжей И задницу бодрят хлыстом.(Отходят в сторону).
Походкой светского человека, маскирующей порядочную склонность к сплетне, с тросточкой появляется Габи Нард.
НАРД.
Один стоит под гнетом коромысла, Другой горазд в перестановке смысла. Но смешивать два этих ремесла Есть тьма охотников — я не из их числа. Свет, как всегда, сквозь сплетни волочится, А я, как истовый нравоучитель, В любом злословье, к коему влечете, Ищу мораль и вот живу в почете. Как ветеран компании известной, Я укрепляю стены вам известкой, И вот наш дом по зимам и по веснам Нетлен стоит и одобряет сосны.(Отходит в сторону).
В танце, напоминающем то вальс, то танго, на сцене появляется мадам Лили.
ЛИЛИ.
О эти женщины Бальзака, Мы так тревожно хороши! Мы не чураемся бальзамов, В букетах носик наш шуршит. Мой муж на четверть века старше, Пенсионер и моралист. Я вижу, он с гондолы шара Опровергает плюрализм. Пенсионеркой стала в сорок, Но уши слышат каждый лист, Процеживают слухов eqpox, В которых смысл событий слит.(Отходит в сторону).
Неотразимой мэрилин-монровской походкой появляется наша главная героиня Наталья Ардальоновна Светлякова, т.и.к. Какаша. Читает с грустью.
КАКАША.
Была я там, где каждый хам хамит, Где на пол падают вонючие галоши, Там океан, витийствуя, шумит И с тяжким грохотом подходит к изголовью. Волна и ветер так творят разбой, Что паруса все вспучились на флоте, Хрипит подсунутый к губам гобой, А мне все помнится игра на флейте. Прощай, мой принц, грусти иль не грусти, Какаша я, а вовсе не Елена, Ты побросай лишь камешки в горсти И посмотри во глубь воды зеленой. Быть может, там увидишь свалки битв, И медный схлёст близ мифа, возле Трои. Что делать мне, раз в доме нету бритв? Бежать и спрятаться в нью-гемпширском Тироле?(Отходит в сторону).
И наконец, походкой отпетого московского «брателло», что пребывает в резком контрасте с неглупой физиономией, появляется наш главный герой Слава Горелик.
ГОРЕЛИК.
Мой дедушка отменных правил Марксизму ум свой посвящал, А внук в ответ смотался в Ревель, Вернулся с ненавистью к ЩА. Зверек трехглавый, хвостик гадкий, Ползет, как тать, скулит шакал. От ЩА ль удрали без оглядки Стравинский, Бунин и Шагал? Красотки все рванули в бегство, Одна из них — моя жена. К чужому подалася брегу, Щавотиной обожжена. Я стал большим капиталистом И все ж, как зек, люблю лапшу. Услышу ль я твое монисто? Умру ль иль в звоне попляшу? Ей двадцать три, а мне уж тридцать, Но впереди большой роман. Три пьесы в нем, пиры, и тризны, И разной прозы бахрома.