Альберт уходит уже под утро. На все его попытки увезти меня из клуба сопротивляюсь. Он, конечно, вроде как хороший, но я свои правила не нарушаю. Почти все, почти всегда…

— Говорят, ты никого не целуешь. Это правда? — пока он застёгивает запонки, я лежу на диване, на смятом, влажном от нашего пота пледе.

— Говорят? — приподнимаю брови в удивлении. — И кто же это обо мне говорит?

— Неважно, кто говорит. Это правда?

Он узнавал обо мне? Настораживает…

— Правда.

— Но меня целуешь.

— Вас – да, — я никак не могу избавиться от привычки «выкать» ему. Казалось бы, после того, чем мы занимались с ним всю ночь, официоз уже не имеет никакого смысла, но Альберт внушает уважение и какой-то страх на уровне ощущений.

— Почему?

Пожимаю плечами.

— Вы мой любимый клиент, — улыбаюсь, перебарывая смущение.

— Чушь, — обрывает меня незамедлительно. — Почему?

— С вами мне… Не так, как с другими.

Он заканчивает со своей одеждой, подходит к дивану, и рядом ложится увесистая пачка денег. Я округляю глаза, поднимаю голову.

— Как-то много…

— Купи дочке что-нибудь, — произносит, глядя на меня сверху вниз и, тронув пятернёй за лицо, чуть сжимает щеки. — Увидимся через неделю, — большой палец ныряет мне в рот, надавливает на язык и растирает мою влагу по нижней губе. — Моё предложение всё так же в силе. Когда бы ты ни надумала.

Я ошалело смотрю ему вслед, а когда дверь за широкоплечим мужчиной закрывается, опускаю взгляд на деньги. Я в месяц столько зарабатываю… И откуда он узнал о дочке? Получается, наводил обо мне справки не только в клубе?

Это плохо. Это не по правилам. Я никогда не мешаю личное с работой. Эти два мира вообще не должны соприкасаться. Никогда. Они настолько полярные, что у меня кровь в жилах закипает от подобной мысли.

— Ну, что ты тут, Жемчужинка? — в дверях неожиданно появляется Катя, широко улыбаясь, ныряет в комнату. — Ох-ох-ох! Да тут знатное порево было! — поддевает носком босоножка мои трусики, а я, потеряв ощущение уюта и спокойствия, хмурюсь и кутаюсь в плед. — А Банкир-то твой весь такой довольный умчался. Ух… тачку его видела? Сколько ж там бабла? Миллионер, по-любому.

— Кать, выйди, пожалуйста.

— Чего это? — она непонимающе разводит руки в стороны.

— Просто выйди, — голос на последних звуках начинает дрожать, и Катька вздыхает, спеша ко мне.

— Всё понятно. Опять отходняк начался, — притягивает меня к себе силой и крепко обнимает, пока я, уткнувшись в её плечо, реву белугой. — Ну всё-всё, девочка. Не надо. Ну что ты? Я тебе сколько раз говорила? Не парься, не думай. Это всего лишь работа. И работа, между прочим, неплохая, ясно? Вон сколько девок увозят в Эмираты в рабство, а сколько на трассе стоит? И сколько их находят по канавам да мусоркам? А у нас тут тихо, спокойно, не пыльно. Ну? — она взяла меня ладонями за лицо, встряхнула. — Чего разнылась, Илан? Обидел он тебя, что ли? — а потом опустила глаза вниз, на деньги, и открыла рот. — Нихера себе… Это чё? — взяла в руку пачку ровных новых купюр и взгляд на меня подняла. — Это же что он с тобой делал за такие-то деньжищи?

— В том-то и дело, что ничего такого… Ничего запредельного. Просто секс.

— Да ладно? — Катя подозревающе прищуривается. — Что-то как-то не верится, знаешь ли.

— Он узнавал обо мне. Знает, что дочка есть. И предлагал любовницей его стать. Чтобы с ним только.

— А ты чё?

— А я ничего, — пожимаю плечами. — Не нужны мне отношения. Не хочу.

— Ну вот и правильно. Странный он какой-то, — задумчиво бормочет Катя, прижимая меня к себе. — С тебя пироженка и кофе утром.

Смеюсь, шмыгая носом, и перевожу взгляд на приоткрытую дверь, за которой боковым зрением замечаю какое-то движение. Вздрагиваю от пристального взгляда чёрных глаз, и на коже выступают мурашки. Какой-то мужик стоит прямо за дверью, а когда я тормошу Катю, чтобы обернулась, незаметно исчезает, словно испарившись.

ГЛАВА 3

— Ну что, выпьешь со мной? Гляди, какой клубешник приобрели, — Саид довольно откинулся на спинку кожаного кресла, отозвавшегося приятным скрипом.

— Как будто у тебя их мало, клубов этих, — проворчал мрачно, отодвигая стакан с выпивкой. — Не хочу.

— Ну, как знаешь. Клубов не мало, но этот просто эпицентр похоти и разврата. Чувствуешь, здесь даже воздух сексом пропитан, — оскалился довольно Хаджиев. Он знатный любитель покутить. Сколько помнил его, Саид не менялся.

Запах Заур чувствовал, конечно. Здесь воняло, как в преисподней. Воняло дешёвыми, продажными шалавами. Ему, выросшему и воспитанному совершенно в иной среде, было дико находиться на этом дне. Отвратительно. Мерзко. В понимании Омаева женщина – это мать, прежде всего дающая жизнь. Женщина – это благодетель и чистота. Женщина – верность и преданность, надёжный тыл семьи. Но никак не грязная, продажная шкура. Глядя на этих подстилок, он не решался назвать их женщинами.