– Я думала, возле ванной есть еще одна маленькая спальня, – сказала жена, подняв брови.

Мимо нас в спальню вошла Натали и положила гитару на одну из двух кроватей; потом она обернулась, заправила тонкие волосы за уши и тряхнула головой, чтобы они снова рассыпались.

– Я хочу искупаться, – сказала она Давиду, который остался стоять в дверях. – Ты идешь?

Как выяснилось в тот первый вечер, многое в гостинице не соответствовало нашим воспоминаниям годичной давности. Так, например, перед дверью столовой без четверти семь собрались десятки стариков; судя по объявлению на доске, висевшей в холле, столовая открывалась ровно в семь. Я огляделся вокруг: весь холл, насколько хватало глаз, был заполнен стариками. Они ждали между горшками с растениями, ждали возле бассейна с золотыми рыбками, карпами и черепахами, расположенного рядом с регистрационной стойкой. Некоторые почти спрятались за огромными аралиями, но все взгляды были устремлены на дверь столовой. Это приводило на ум стадо млекопитающих у водопоя или, точнее, больных зверей в зоопарке, покорно ждущих, когда откроется люк и смотритель бросит им еду.

– В прошлый раз тоже было так много стариков? – сказала Кристина, раздраженно оглядываясь на двоих, подталкивавших ее в спину: они были одеты так небрежно, что их мешковатую одежду можно было принять за ночное белье, и еще от них исходил едкий аптечный запах.

Позади них я увидел Давида и Натали, которые держались за руки; Натали положила голову на грудь моего сына, а он с мечтательной улыбкой смотрел прямо перед собой.

В самой столовой нас ждал второй неприятный сюрприз. Мы точно помнили, что год назад столики обслуживались очень приветливыми и предупредительными официантами, причем подавали закуску, главное блюдо и десерт, а перед закуской нас часто ждал еще и sorpresa del jefe [33] – корзиночки с анчоусами или тосты с мелкими морскими моллюсками. Но теперь был только шведский стол, перед которым немедленно образовались длинные очереди. Старики не торопясь накладывали себе как можно больше. Некоторые пары уже разработали систему: один стоял у буфета, а другой с тарелками в руках курсировал между буфетом и столиком, так что место в очереди не пропадало.

– Что ты делаешь? – спросила жена, увидев, что я не встаю в очередь, а усаживаюсь за столик на четверых.

– Я не хочу туда, – ответил я и подозвал официанта, который, судя по всему, принимал заказы на напитки.

– Но тебе же надо поесть! – крикнула жена из-за толпы стариков, готовой окружить ее со всех сторон.

Я покачал головой и рукой показал: «потом». Официант с блокнотом внезапно исчез, Давида и Натали тоже след простыл.

Все соседние столики уже были заняты, но толчея у буфета продолжалась; мне хотелось выпить пива и закурить сигарету. От ближайшего столика веяло не только уже знакомым аптечным запахом, но и мерзким запахом грязных подгузников. Я резко встал и протиснулся на улицу мимо тех, кто стоял у дверей столовой; очередь стала еще длиннее.

На парковочной площадке я закурил. Было еще совсем светло: над морем, у самого горизонта, висело золотисто-желтое солнце. Снизу, с пляжа, доносился шум волн, набегающих на песок. Я зажмурился. Внезапно я почувствовал необъяснимую потребность в наступлении темноты; я хотел, чтобы как можно скорее спустилась темная звездная ночь – а вместо этого видел яркий южный свет, немилосердно заливавший и красивое, и безобразное.

Когда я вернулся в столовую, жена, Давид и Натали уже сидели за нашим столиком.

– Смотри, что я взяла тебе, – сказала Кристина и показала на тарелку с холодным салатом из пасты, в котором я различил несколько микроскопических кусочков ветчины. – У горячего была такая толчея. Мы вернемся туда позже, когда будет посвободнее.

Она поднесла к моему бокалу бутылку и налила мне красного вина.

– Я спросила официанта, – сказала она. – Видишь, гостиница теперь принадлежит бельгийцу. Поэтому здесь так много бельгийцев. И поэтому здесь теперь шведский стол.

Бельгийцы! Я яростно закивал. Все стало на свои места. Как известно, нигде в мире вы не увидите столько уродливых людей, сколько в Бельгии, – разве что в Англии.

Я даже захихикал. Повсюду старики втыкали вилки в еду. Будь на то добрая воля, их головы можно было бы назвать характерными и даже организовать кастинг для фильма о средневековье, с массовыми сценами в старинном трактире; но когда доброй воли недостаточно, все характерное идет прахом и остается только уродство.

– Ты уже смотрела вокруг себя? – спросил я жену. – По-настоящему.

Давид и Натали тыкали вилками в макаронины; судя по всему, они держались за руки под столом. Жена хотела что-то сказать мне взглядом, но у меня не было ни малейшего желания расшифровывать ее сигналы. За последние минуты мое настроение скачкообразно поднялось, и я хотел, чтобы все так и оставалось.

– Мы сидим среди бельгийцев! – громко сказал я сыну и его подруге.

Под столом Кристина дотронулась ногой до моего бедра.

– В чем дело, мать твою? – выкрикнул я.

Кристина наклонилась к своей тарелке и повернула голову ко мне.

– Они могут тебя услышать! – прошипела она.

Я обвел взглядом жующих и тычущих вилками стариков – которые только что стали бельгийскими стариками – и пожал плечами. Я заметил, что Натали смотрит на меня, она ненадолго потеряла интерес к моему сыну и явно ждала продолжения.

– Англичане – плохие едоки, – сказал я, поднося бокал ко рту и снова ставя его на стол. – Вот почему все они – такие жуткие уроды. Если изо дня в день потреблять много муки и жира, то и другое будет выходить наружу через поры в коже. Но бельгийцы, можно сказать, отчасти едят как французы. Значит, их уродство должно иметь другую причину.

Теперь и Давид смотрел на меня, он положил вилку рядом с тарелкой.

– Ты читала «Сюске и Виске»? [34] – обратился я к Натали. – Такой комикс?