— Юристы, наверно, ничего — только меня не привлекает, — говорю. — В смысле, они ничего, если ходят все время и спасают невинные жизни, и вроде того, только если ты юрист, ты таким не маешься.Только гроши зашибаешь, играешь в гольф там, в бридж, покупаешь машины, пьешь мартини и выглядишь как ферт. А кроме того. Даже если и ходишь,и спасаешьневинные жизни и всяко-разно, откуда тебе знать, ты это делаешь потому, что тебе в жилубыло спасать невинные жизни, или потому что ты ходил и спасал, потому что на самомделе тебе хотелось быть зашибенским юристом, чтоб тебя все по спине хлопали и поздравляли в суде, когда, нафиг, процесс закончится, репортеры и прочие, как в этом гнусном кино? Откуда тебе знать, что ты не фуфло? Засада в том, что ниоткуда.

Яне сильно уверен, просекла Фиби, что за херню я ей толкую, или нет. В смысле, она ж мелкая малявка все-таки и всяко — разно. Но она хоть слушала. Если кто-то на крайняк хоть слушает, уже нехило.

— Папа тебя убьет. Он тебя просто убьет, — говорит.

Только я не слушал. Я про совсем другую фигню думал — совсем долбанутую.

— Знаешь, кем бы я хотел быть? — спрашиваю. — Знаешь, кем? В смысле, если б, нафиг, у меня выбор был?

— Кем? И хватит ругаться.

— Знаешь такую песню — «Если кто ловил кого-то сквозь густую рожь»? Мне бы…

— Там «Если кто-то звалкого-то сквозь густую рожь»! — Фиби такая говорит. — Это стих такой. Роберта Бёрнса.

— Я знаю,что это стих Роберта Бёрнса.

Хотя она права была. Там и впрямь«Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь». Хотя тогда я этого не знал.

— А я думал: «Если кто ловил кого-то», — говорю. — В общем, у меня перед глазами только эти малявки — играют себе во что-то на таком здоровенном поле с рожью и всяко-разно. Тыщи малявок, а рядом никого — больших никого, в смысле, — только я один. И я стою на краю какого-то долбанутого обрыва. И мне чего надо — мне надо ловить всех, чтобы вдруг с обрыва не навернулись: в смысле, они же носятся там и не смотрят, куда бегут, а я должен выскакивать откуда-то и их ловить.И больше весь день я б ничего не делал. Был бы ловцом на этом хлебном поле и всяко-разно. Я знаю, что это долбануться, только больше я б ничем не хотел быть. Я знаю, что долбануться.

Фиби такая долго ничего не говорила. А потом открыла рот и говорит только:

— Папа тебя точно убьет.

— Да и надристать, если убьет, — говорю. Потом встал с кровати, потому что мне чего захотелось — мне в жилу вдруг стало позвонить этому парню, который у меня английский вел в Элктон-Хиллз, мистеру Антолини. Он теперь живет в Нью-Йорке. Элктон-Хиллз бросил. Теперь ведет английский в Университете Нью-Йорка.

— Мне позвонить надо, — говорю. — Я сейчас вернусь. Не засыпай. — Я не хотел, чтоб она засыпала, пока я в гостиной. Понятно, что не заснет, но я все равно сказал, чтоб уж наверняка.

Я пошел к двери, а Фиби такая тут говорит:

— Холден! — и я развернулся.

Она сидела на кровати. Такая симпотная.

— А я рыгать учусь у этой девочки, Филлис Маргулис, — говорит. — Слушай.

Я послушал и чего-тоуслышал, но как-то не очень.

— Молодец, — говорю. Потом зашел в гостиную и набрал этого своего препода, мистера Антолини.

По телефону я не сильно рассусоливал — боялся, штрики напрыгнут прямо посредине. Но не напрыгнули. Мистер Антолини нормальный такой ответил. Говорит, я могу сразу к нему приехать, если хочу. Я, наверно, их с женой разбудил, потому что как-то неслабо долго они к телефону подходили. Первым делом он меня спросил, что случилось, а я говорю: ничего. Только сказал, что все завалил в Пеней. Ну и что тут такого — ему-то можно. Он говорит:

— Боже праведный, — когда я ему изложил. Неслабое у него чувство юмора и всяко-разно. Сказал, чтоб я сразу к нему ехал, если мне в струю.

Он у меня, наверно, лучший препод был, этот мистер Антолини. Ничего так молодой парняга, ненамного старше моего брательника Д.Б., и его подначивать можно было так, чтоб и уважения к нему не потерять. Это он в конце концов подобрал того пацана, который из окна выпрыгнул, я вам рассказывал, Джеймса Касла. Этот мистер Антолини пульс ему пощупал и всяко-разно, а потом снял пальто с себя и накрыл, и нес Джеймса Касла до самого лазарета. И ему надристать даже было, что у него все пальто в крови будет.

Когда я вернулся в комнату Д.Б., Фиби такая радио включила. Передавали танцевальную музыку. Только Фиби тихо включила, чтоб горничная не услышала. Вы б ее видели. Сидит такая прямо посередке кровати, на одеяле, ноги сложила, как эти йоги. Музыку слушает. Сдохнуть можно.

— Давай, — говорю. — Хочешь потанцевать? — Я ее танцевать научил и всяко-разно, когда она совсем еще карапуз была. Очень неслабо танцует. Я в смысле, что немного чему ее научил. А так она сама в основном училась. По — настоящемуже никого научить танцевать нельзя.