— Хорошо, — сказала Паула. — По крайней мере, хоть это ясно. А теперь поговорим о чем-нибудь другом. — Она встала и пошла через гостиную к проигрывателю, поставила пластинку.

— О чем же? — спросил Джон. — О себе вы говорить не желаете.

— Просто потому, что это неинтересно. — Она села на свое прежнее место, напротив гостя. — Поговорим о вас.

— Вот уж тем более ничего интересного.

— Ну нет, не скажите. — Она улыбнулась, и улыбка, такая неожиданная, осветила ее лицо, как луч света в пасмурный день.

— То есть? — не понял Джон.

— А то, что вы совсем другой, чем кажетесь.

— Каким же я кажусь?

— Интересным мужчиной, но заурядным юристом.

— Это комплимент или оскорбление?

— Ни то, ни другое.

— А что же скрыто за моей внешностью?

— Ваши политические принципы.

— Где вы о них слышали?

— На одном обеде. Где — не скажу, но о вас там говорили.

— Ну, и какое же общее мнение?

— Общего — никакого. Оттого-то вы и заинтересовали меня. Один из присутствующих сказал, что вы хитрая бестия, «из салонных левых», как он выразился. Другой весьма расхваливал вас. Сказал, что вы еще будете членом кабинета и демократия только выиграет, если в политику придут люди вашего калибра.

— А никто не сказал, что я предаю интересы своего класса?

Паула рассмеялась и поднялась, чтобы взять у него пустой стакан.

— О да, — сказала она. — И такое говорилось. Почему бы вам не быть тори или уж либералом, на худой конец…

— А вы защищали меня?

Она взяла у него стакан, и взгляды их встретились.

— А мне следовало? — спросила она. Джон пожал плечами.

— Мне кажется, у нас с вами одинаковые взгляды.

— Не отрицаю, — сказала Паула, наполняя ему стакан.

— Тогда следовало бы замолвить за меня словечко.

— Я давно перестала болтать на обедах о политике, — сказала Паула. — Мужчины терпеть не могут женщин с радикальными взглядами. Они чувствуют себя импотентами. Такая тоска. Вы и представить себе не можете, сколько мужчин приставали ко мне, единственно чтобы изложить свои взгляды на свободное предпринимательство и национализацию.

Она подошла к дивану, подала Джону его стакан и села на прежнее место в уголке.

— Да и мне не легче, — сказал Джон. — Если ты не герцог и не сын герцога, тебя считают выскочкой.

Паула засмеялась:

— Никак их не одолеть. Если ты беден, то выскочка, богат — лицемер. Поэтому я и помалкиваю. Людей, видимо, бесит, когда богачи вроде меня имеют левые взгляды.

— Пожалуй.

— А главное, я не спорю с такими людьми, потому что они просто этого не заслуживают. Приглядитесь — и увидите, насколько они пусты.

— Тогда чего ради вы ездите на званые обеды? Она пожала плечами.

— Должна же я куда-то выбираться из дому, а это все-таки мой круг. Я попыталась внести разнообразие с помощью Терри, но сами видите, что из этого вышло.

— Но ведь существуют не только выродки из высших классов и пролетариата.

— Да, — произнесла она со своей необыкновенной улыбкой. — Надеюсь, вы познакомите меня с уймой новых, умных, передовых людей. Если вы, конечно, готовы видеть во мне друга, а не просто докучливую девицу, занимающуюся социальным обеспечением. Вы и… как ее зовут, вашу жену? Клэр?

— Вы должны прийти к нам на ужин, — воскликнул Джон, подогретый джином. — Хотя интересных, умных людей, да еще в большом количестве, признаться, не обещаю.

— У вас нет друзей среди лейбористов?

— Есть один, — сказал он.

— И он не передовой, не умный? Джон помялся.

— Нет, почему же, но…

— Но что? Не надо, знаю. Передовой, умный, алкоголик и неряха.

— Более или менее точно.

— Джентльменский набор лейбористских деятелей. У них у всех сальные волосы и перхоть, все как один ходят в нейлоновых сорочках и при галстуке, со значком своей бывшей школы.

— Неужели и я так скверно выгляжу? — спросил Джон.

— Не до такой степени. Пока еще — нет. — Она поднялась и села с ним рядом. — Можно будет над этим поработать, — сказала она и поглядела на ярлычок с обратной стороны его галстука. — «Либертиз» [36]? Это не годится.

Алкоголь прибавил ему смелости, и ее близость, как и запах ее духов, больше не смущала его. Ее юное лицо со вздернутым носиком вдруг оказалось совсем рядом, а широко раскрытые карие глаза смотрели на него в упор, в них были ирония и независимость.