Я забросил руки за спину. Медленно и кряхтя, по всем правилам глубокой старости, прошелся взад-вперед по комнате. Резко остановился, словно что-то вспомнил и повернулся к маленькой цветочнице.

– Девушка, милая. Я вот подумал… Я долго живу на своем веку. И много видел. Да, я не часто перемещался из одного места в другое. И, по большому счету, я не путешественник. Скорее, я наблюдатель! Созерцатель, так сказать. Но сколько, боже мой, сколько я видел из своего окна! Возможно, гораздо больше тех, кто без конца общается, сплетничает, обожает многолюдные компании. Кто совершает вояжи и кругосветные путешествия. Кто на практике, детально познает мир. Взгляд из окна – это посторонний взгляд. А еще вернее – взгляд постороннего. Как сказал поэт – большое видится на расстоянии? Я бы посмел уточнить. Вернее и глубже видит тот, кто сам невидим. Я всю жизнь в некотором роде оставался невидимкой. Вот это стекло, тонкое, прозрачное стекло всего лишь отделяло меня от мира, – я легонько постучал по оконной витрине, – и я не существовал для мира. А мир для меня существовал, еще как существовал! Он был реальностью! Тогда как я был для него нереальным. Я знал все тайны этого мира, который мне их не доверял. И не знал, что я знаю. Передо мной могли разыгрываться страсти, проливаться слезы, сталкиваться машины и разбиваться вдребезги. И несутся, расталкивая всех, скорые помощи. И я видел толпу! Жадную толпу, ненасытную толпу, которая расталкивала друг друга локтями, чтобы посмотреть на что-то ужасное, на что смотреть нельзя, просто не положено, просто неприлично, просто преступно! Если ты не патологоанатом. Передо мной торжественно шествовали похоронные процессии под траурный марш Мендельсона! Как заметил еще один поэт – все преходяще, лишь музыка вечна? Я посмею его тоже откорректировать. Не всякая музыка. Но траурный марш точно на все времена. И только я видел, как в этот печальный миг кто-то зевал (наверно, случайно), а кто-то не смог сдержать улыбку (наверно, от шока), а кто-то жадно пересчитывал деньги (ну, это уже вам судить – почему). Передо мной мелькали счастливые свадьбы под свадебный марш того же Мендельсона! И только я мог заметить, как жених, целующий невесту, косился на ее подружку. А та украдкой вытирала слезы, и срывала лепестки у ромашки, украденной из букета невесты. Любит – не любит! Она до сих пор, когда гремел свадебный марш, еще на что-то надеялась. И я даже подсчитал. Вышло – любит! Поразительно! И я подумал, что будет после этой свадьбы! Многое еще будет! На моих глазах одни объяснялись горячо в любви, а потом следовала резкая пощечина. На моих глазах разрывали свидетельство о браке. А потом она тайно вытаскивала его из мусорного бака и осторожно склеивала частички. На моих глазах какой-то подонок обокрал старика, столкнув прямо на тротуар. Бессмысленная кража – пустой кошелек. Старик этот все время побирается на помойках, тоже на моих глазах. А еще пьяные негодяи поломали ногу бездомной собаке. Я увидел ее позднее, когда она гуляла с перевязанной ножкой на поводке с одним из этих пацанов. Наверное, он протрезвел. Наверное, он бросит пить. Я видел, как он виновато целовал ее в морду. И она лизала ему руки в ответ. Собаки умеют прощать все.

– А вот для вас многое непростительно, – в тишине комнаты раздался ледяной голос Романа. Казалось, моя комната заледенела и покрылась сосульками. Как в царстве Снежной королевы. – Вы были свидетелями многих преступлений. И, насколько я знаю, ни разу свидетелем так и не стали.

Честно говоря, я все это выдумал. Я эти истории предположил, но они приобретали для меня настолько осязаемый, реальный факт, что я сам в них поверил. Конечно, антиквар видел много. И мне почему-то казалось, он никогда свидетелем так и не стал. Это было не в его духе. Холодный созерцатель. Он словно наслаждался чужими победами и поражениями, чужой болью и радостью. Но никакого участия в них не принимал. Ему нравилось наблюдать. И чужие страсти он словно впитывал в себя. Как вампир питался ими. Свежая кровь. И жил ими. И, возможно, поэтому, так долго жил. Если бы не я…

– Во всяком случае… Во всяком… Вы просто обязаны… Просто должны были вмешаться, – цветочница неожиданно расплакалась. И я не знал, что с этим делать. У меня не было опыта утешать плачущих девушек. Тася не плакала никогда. Только когда ей было выгодно заплакать. Ну, словно натереть глаза соком от лука.

– Вмешаться? – я усмехнулся. Никто не заметил моей усмешки. Ее скрывала седая борода. – Нет, девушка, я не мог вмешаться. Меня не приглашали принять участие в этих представлениях. Я был всего лишь зритель, внимательно следящий за спектаклем. Кстати, благодарный зритель. Если бы я вмешался… Понимаете, был бы нарушен ход то ли времени, то ли чувств, толи самой жизни. Поймите. Поймите меня правильно. Вот мы с вами здесь сидим, а где-то, возможно, совсем рядом бушуют еще сильнее страсти и совершаются трагедии пострашнее. Возможно, только стоит взглянуть в окно. Но ведь мы не вмешиваемся. И не бежим искать тех, кто в нас сейчас, сиюминутно нуждается. Мы просто мило беседуем. У нас все хорошо. А за окном, возможно, у многих и многих очень и очень плохо. Вот поэтому я выбрал застывшую форму существования. И друзья мои – вещи, тоже застывшая форма. Их эмоции уже в прошлом. И, поверьте, их было не мало. Положа руку на сердце, в некотором роде я и сам уже застывшая форма. И много требовать от меня бессмысленно. А тут… Чуть ли не подозрение в убийстве. Поверьте, вы бы сделали мне комплимент этим подозрением. Убийцы – это живые люди. Я в некотором роде уже давно мертв. И все друзья мои мертвы. Не ждите много от мертвецов. И не верьте в призраков.

– Я не знаю, насколько убедительны ваши аргументы для суда, – сухо заметил Роман. – Во всяком случае, у вас есть шанс на психиатрическую экспертизу. Если вы этого добиваетесь.

– А вот это вы напрасно! – я погрозил пальцем. – Подобного не добивался и не буду. Поскольку считал и считаю себя здравомыслящим человеком. Возможно, самым здравомыслящим из всех! Поскольку раскусил и человека, и его слабости. А это был всего лишь театральный монолог. К сожалению, люди отвыкли от подобных монологов. От этого они чураются высокопарных слов, сантиментов и откровенной романтики. Поверьте, в веке, где царствуют грубые слова, небрежный тон и пренебрежительные фразы, преступлений гораздо больше. И было слово! Слово определяет нас. Даже если мы вначале говорим его просто так, чтобы понравиться, чтобы прослыть железным или независимым. Оно все равно потом нагоняет и портит, поверьте, сильно портит характер человека. И потом уже человек способен на подлость. Слово – это часть нас. Ну, это даже в некотором роде физиологический орган. Как рука, нога, горло. Мы сегодня боимся, чураемся, стыдимся красивых слов. Сможем ли мы красиво поступать? Если этот орган уже удалили? И что вы думаете, станет с нами?

– В данный момент я думаю, в силу своей профессии, что стало с парнем по фамилии Карманов, – грубо отрезал Роман и почему то посмотрел в окно.

Возможно, он захотел там увидеть, как избивают старушку, чтобы вмешаться в это преступление. И мне доказать свою участливую правоту. И свою доброту доказать Дине. Но ему не повезло. По улице лениво шныряли прохожие, бездумно гоняли машины и малыши играли в снежки. Безмятежный зимний день.

– Что стало с этим парнем? – Роман повернулся ко мне и в его глазах зазвенели льдинки. Воистину, повзрослевший Кай скоро получит мантию Снежного короля. – Его видел надежный свидетель. Как он входил к вам. А вот как выходил…

– Я попробую ответить и оправдаться за свой театральный монолог. Он и был в принципе, в некотором роде, моим ответом. Я действительно не помню этого парня. Но цветочнице я верю. Попробуем разобраться. Основное, что нас сейчас мучит – почему он не вышел. Потому как, если бы он просто вошел и вышел – все вопросы бы отпали сами собой. Или хотя бы просто вошел, а цветочница не заметила как вышел, просто отвлеклась или что… Но меня поражает другое. Вы уже поняли, насколько я имею права называть себя хранителем чужих тайн. Попробуем раскрыть еще одну. Диана… Очень хорошенькая молоденькая девушка… Ей нужно добросовестно выполнять договор, чтобы ее не уволили. И все мысли ее заняты только работой. Допустим, какой-то посетитель заглянул в мою лавку… Скажите, Дина, – я резко к ней повернулся, – вы за всеми следите, кто выходит, ведь на это у вас нет не просто времени, но и желания. Так не похоже, чтобы вы всюду совали свой остренький носик. Вы другая! В конце концов, просто кто-то мог прошмыгнуть! Да еще в такую погоду! Так нет, вы сознательно, повторюсь, вы сознательно ждали его. Почему?

Я когда-то видел, как краснеют девушки (кроме Таси, она не умела краснеть, разве если ее сознательно натереть свекольным соком). Но Дина не просто покраснела! Ее глаза засветились и прослезились одновременно. И мне показалось, что даже руки ее покраснели и слегка задрожали. Что ж. Хоть я и не был столетним антикваром. Я угадал. Я не зря с отличием закончил философский.

– Я не хочу вас смущать, но, похоже, вы сознательно ждали этого парня. Вдруг он еще раз пройдет мимо вас. А вдруг повезет! И он бросит на вас заинтересованный взгляд. А вдруг повезет еще больше – и он влюбится в вас с первого взгляда! Как и вы в него влюбились! Вы не могли его пропустить! Вы слишком много ждали от этой встречи! Слишком! Ну, разве я ошибаюсь?

Черт побери, меня уже этот Карманов начинал бесить. В него, видите ли, влюбились, я не ошибся. А меня приняли за своего любимого покойного дедушку. Разница существенная!

– И что это доказывает, – Роман вплотную приблизился ко мне. – Это доказывает, что девушка уж точно не могла ошибиться! В таком случае напрашивается вопрос – куда делся Карманов?

И вот тут я на всю катушку решил отомстить и Карманову, и этой влюбленной девице!

– А вам не кажется, что ответ тоже напрашивается сам собой! Мало того, что Карманов сбежал от Таси. Так на своем пути он встречает цветочницу, которая во все глаза пялится на него! Вы же честная девушка, скажите, пялились?!