Отец всегда предостерегал меня против лжи там, где хватит и правды; он довольно рано распознал, что меня подводит память — неотъемлемый инструмент лжеца. «Более того, — говаривал он, — ложь — произведение искусства. А мы произведения искусства продаем, а не раздариваем. Сторонись лжи, сын мой». Вот поэтому я никогда не лгу, продавая искусство. При покупке — другое дело, разумеется.

Как я уже говорил, они задавали множество довольно смутных вопросов, и некоторые, очевидно, относились к делу непосредственно. Учтите, я не был так уж сильно уверен, в чем вообще это дело состоит, поэтому, быть может, я тут и не судья. Их интересовал Фугас, хотя они, похоже, знали про него заведомо больше, чем я. С другой стороны, они, судя по всему, не слыхали, что он умер; вот это забавно, да. В разговоре я несколько раз упоминал полковника Блюхера — даже пытался произнести его фамилию как «Блукер», — но они не реагировали.

И вот наконец-то парочка принялась запихивать оборудование в свои парные чемоданчики, будто дело закрыто, что моментально меня насторожило: главный вопрос явно будет задан небрежно, походя, когда они поднимутся и направятся к двери.

— А скажите, мистер Маккабрей, — спросил один небрежно, походя, когда они оба поднялись и направились к двери, — что вы думаете о миссис Крампф?

— Сердце ее, — горько ответствовал я, — что плевок на ладони, по которой шлепает дикарь, — никак не скажешь, куда он полетит.

— Это очень мило, мистер Маккабрей, — сказал один, понимающе качая головой. — Это М.Ф. Шил, [181] не так ли? Верно ли я понимаю, что вы считаете ее в какой-то мере ответственной за ваши нынешние затруднения?

— Разумеется, считаю — я же не полный, черт возьми, идиот. Или «лох», как тут у вас принято выражаться, я полагаю.

— А вот здесь вы можете ошибаться, — мягко произнес второй агент. — У вас нет ни единого обоснованного довода, чтобы предполагать, будто миссис Крампф неискренна в своих чувствах к вам; и уж совершенно точно никаких оснований предполагать, будто она вас подставила.

Я зарычал.

— Мистер Маккабрей, мне бы не хотелось выглядеть неуместно дерзким, но могу ли я спросить, насколько обширен ваш опыт общения с женщинами?

— Некоторые мои лучшие друзья — женщины, — рявкнул я, — хотя мне бы определенно не хотелось, чтобы моя дочь вышла за какую-нибудь замуж.

— Понимаю. Что ж, мне кажется, нам нет нужды задерживать вас в поездке и дальше, сэр. Шерифу будет сказано, что вы не убивали мистера Крампфа, и поскольку вы, судя по всему, более не являетесь для Вашингтона компрометирующим фактором, нас пока вы больше не интересуете. Если окажется, что мы не правы, мы э-э... найдем способ вас отыскать, разумеется.

— Разумеется, — согласился я.

Пока они шли через кабинет, я отчаянно рылся в своем бедном обалдевшем мозгу — ив конечном итоге выудил здоровенный и заскорузлый вопрос, который еще не был задан.

— Так кто же убил Крампфа? — спросил я.

Они помедлили и пусто глянули на меня.

— У нас нет ни малейшего понятия. Мы приехали сюда, чтобы сделать это самим, но теперь большого значения это не имеет.

Отрадная прощальная реплика, согласитесь.

— Можно мне еще капельку виски, мистер Чарли?

— Да, конечно, Джок, угощайся; он вернет на твои щеки розочки.

— Спс. Глуг, чмок. Арргх. Ну что, значицца, все в порядке, нет, мистер Чарли?

Я свирепо развернулся к нему.

— Разумеется, ничего ни в каком не порядке, мудоклюй, эти два громилы намерены раздавить нас, как только мы отъедем подальше. Послушай, ты думаешь, что эти помощники тут — свиньи? Да они, дьявол их задери, просто суфражистки рядом с теми двумя сладкоречивыми убийцами; это же подлинные президентские устранители проблем, и проблема здесь — мы с тобой.

— Не поал. Чё ж они тада нас сразу не устранили?

— Ох господи ты боже мой, Джок, смотри: устранил бы нас мистер Мартленд, если бы ему это было на руку?

— Ну, еще б.

— Но стал бы он это делать прямо в полицейском участке на Хаф-Мун-стрит перед законными лягашами?

— Не-а, чё б? Ой, я поал. У-уу.

— Прости, что назвал тебя мудоклюем, Джок.

— Ничё, мистер Чарли, вы чутка разволновальсь, я пмаю.

— Да, Джок.

Вошел шериф и вернул нам содержимое наших карманов, включая мой «банкирский особый». Патроны лежали в отдельном конверте. Шериф уже не был изыскан — он очень сильно нас ненавидел.

— Я получил инструкции, — произнес он так, будто сплевывал рыбьи кости, — не привлекать вас за убийство, которое вы вчера совершили. Снаружи вас ждет такси, и мне бы хотелось, чтобы вы в него сели, убрались из этого округа и больше никогда сюда не возвращались. — Он очень плотно зажмурился и глаз больше не раскрывал, будто надеялся проснуться в совершенно другом временном потоке — где Ч. Маккабрей и Дж. Конда никогда не рождались.

Мы на цыпочках вышли.

Помощники стояли в приемной — гордо, с бессмысленными ухмылками, что свойственны их породе. Я подошел поближе к тому, что был крупнее и мерзотнее.