– Ем что придется. Сплю на листьях. У меня есть все, что нужно. Пожалуйста, идите домой, мисс. Вам пора спать.

«Я никому не скажу», – пишет она.

Когда она уходит, он смотрит вслед дрожащему свету фонаря, пока тот не становится тусклым огоньком, светлячком, блуждающим во мраке. Джозефу почему-то становится одиноко – будто надеялся, что она останется, хотя сам сказал ей уходить.

Две ночи спустя, в полнолуние, свет фонарика возвращается, покачиваясь в чаще леса. Джозеф знает: нужно уходить, идти на север не останавливаясь, пока не окажешься в Канаде. Вместо этого он бредет по листьям и наконец подходит к ней. На ней джинсы, толстовка с капюшоном, за плечами рюкзак. Как и прежде, она выключает фонарик. Лунный свет проходит сквозь кроны деревьев, покрывая их плечи лоскутным одеялом теней. Он ведет ее через терновник, мимо кустов вербены, к уступу над морем. На горизонте мигает одинокий огонек грузового судна.

– Я почти смог, – говорит он, – сделать то же самое, что пыталась ты.

Она держит руки перед собой, как пару хрупких нежных птиц.

– Перегнулся через борт танкера и смотрел на волны в сотне футов подо мной. Мы были посреди океана. Мне нужно было лишь оттолкнуться ногами – и прыгнуть.

Она пишет в блокноте: «Я думала, что ты ангел. Я думала, ты пришел забрать меня на небеса».

– Нет, – говорит Джозеф, – нет.

Она смотрит на него, затем отводит взгляд. «Почему ты вернулся? – пишет она. – Тебя же уволили?»

Корабельный огонек исчезает за горизонтом.

– Потому что здесь красиво, – отвечает он. – Потому что мне больше некуда пойти.

Вечером, в сумерках они встречаются снова. Ее руки порхают, переплетаются, поднимаются к шее и глазам. Она дотрагивается до локтя и указывает на Джозефа.

– Я за водой, – говорит он. – Хочешь – пошли вместе.

Лесом она идет за ним к ручью. Перевесившись через поросший лишайником валун, Джозеф нащупывает ржавое ведерко и зачерпывает воду. Они пробираются обратно сквозь папоротники, мох и валежник, поднимаясь на вершину пригорка. Джозеф оттаскивает в сторону лапник.

– Мой огород, – произносит он и останавливается среди рассады, что цепляется зеленеющими усиками за решетку или только выползает на обнаженный грунт; в воздухе пахнет землей, листвой и морем. – Потому-то я и вернулся. Не могу это бросить. Пришлось остаться.

В сумерках она теперь прибегает к нему на огород, и они сидят на корточках, разглядывая посадки. У нее с собой одеяло и багет; Джозеф нехотя жует белый хлеб. А еще она вручает ему учебник языка жестов, где нарисованы тысячи положений рук и под каждым рисунком напечатано слово. Руками обозначено «дерево», руками обозначен «велосипед», руками обозначен «дом». Перелистывая страницы, он только удивляется, как можно все это выучить. Узнает, что зовут ее Белль, и пытается изобразить это имя своими длинными непослушными пальцами.

Он учит ее находить вредителей – слизней, радужных жуков, тлю, крошечных красных клещиков – и показывает, как давить их пальцами. Кое-где вьющиеся ростки уже вытянулись по колено, разрослись; по их листьям стучит дождь.

– Каково это? – спрашивает он. – Звуки совсем тихие? Или вовсе не слышны?

Белль не замечает, что ей задают вопрос, а может, просто не хочет отвечать. Сидит и пристально смотрит в сторону дома.

Она приносит подкормку для рассады, перед поливом они разводят ее речной водой. После ухода Белль он всякий раз глядит ей вслед: зыбкий силуэт мелькает внизу среди зарослей, влетает на лужайку и проскальзывает в дом.

Иногда по ночам, отойдя от своего огорода, он устраивается среди папоротников и с большого расстояния наблюдает, как по Сто первой автостраде крадутся огни дальнего света, а потом изо всех сил зажимает ладонями уши и пытается представить, каково с этим жить. Зажмуривается, призывает себя к спокойствию. На миг возникает ощущение, что у него получилось: вакуум, пустота, забытье. Однако миг этот короток, а иначе и быть не может, всегда ведь есть какие-то шумы – вот и у него внутри перетекает и шуршит телесная механика, в голове что-то жужжит. Сердце, пульсируя, стучит у себя в клетке. Все тело в такие мгновения звучит как оркестр, как рок-группа, как ропот узников, загнанных в одну камеру. Каково же этого не слышать? Не знать даже шепот собственного пульса?

Огород вспыхивает жизнью; теперь Джозефу начинает казаться, что посадки не погибнут, даже если мир погрузится в кромешную тьму. Изменения происходят каждую ночь: на стеблях томатов появляются и набухают гроздья зеленых завязей, на вьющихся побегах лампочками загораются желтые цветки. Остается только гадать, что вырастет на этих сильных, кустистых плетях: то ли цукини, то ли патиссоны, то ли какие-нибудь тыквы.

Выросли дыни. Через несколько дней Джозеф и Белль находят шесть гладких кругляшей, что прячутся под широкими листьями. С каждым днем кругляши, напитываясь соками земли, становятся все крупнее и крупнее. В них отражается лунный свет. Джозеф облепляет их землей, оглаживает и прикрывает. Так же поступает он и с помидорами: ему кажется, что их бледно-желтые и красные бока, сверкающие беззастенчивыми маячками, заметны аж с приусадебной лужайки – не захочешь, да обратишь внимание.

Белль, сидя у грядки, смотрит вниз – туда, где стоит ее дом, а Джозеф выходит из-под лесного полога и направляется к ней. Он легко касается ее плеча, жестами говорит «темно», а потом «как дела?». Лицо девушки вмиг озаряется радостью, а руки выпаливают ответ.

– Не так быстро, не так быстро, – смеется Джозеф. – После «добрый вечер» я уже запутался.

Она улыбается, встает и отряхивает коленки. Пишет в блокноте: «Хочу тебе кое-что показать». Достает из рюкзачка жеваную, потертую на сгибах карту, разворачивает ее над голой землей. Присмотревшись, он понимает, что это карта тихоокеанского побережья всего Американского континента, от Аляски до архипелага Огненная Земля.